Коронуй меня замертво - Лив Зандер

— Элара, — выдыхает он, и это звучит как предупреждение, которому он слишком слаб, чтобы внять.

Мы замираем, воздух между нами натягивается как струна. Он наклоняется на долю дюйма, проверяя притяжение. Я не отстраняюсь. Не могу. Мой подбородок вздергивается в немом, роковом приглашении.

И тогда он срывается.

В этом нет ничего робкого. Его горячие, отчаянные, со вкусом тайн губы обрушиваются на мои. Стон вибрирует в его груди под моими ладонями, когда он пожирает мой судорожный вдох. Грубо тянет за губу, заставляя открыться, и вот уже его язык там мимолетным касанием, толчком, глубоким, всепоглощающим, уничтожающим меня притязанием.

Жидкий и тяжелый жар затапливает вены. Я таю в его руках, мое тело выгибается, подстраиваясь под жесткие линии его фигуры, руки скользят вверх, путаясь в черных кудрях на его затылке.

Вейл стонет — низкий, надломленный звук — и притягивает меня еще ближе, пока в мире не остается ничего, кроме давления, трения и вкуса его губ, преследующих мои и ловящих их с…

Он резко вдыхает. Звук острый и неправильный, словно его что-то укололо, дрожь пробегает по всему его телу.

Он отстраняется, руки покидают мое тело, оливковые глаза ищут что-то на полу, чего я никак не могу увидеть.

— Я не должен был… Я не знаю, почему я это сделал. — Сначала слова вырываются со скрежетом, но затем его голос восстанавливается быстрее, чем моя гордость может вынести. Он оправляет измятые рукава — доказательство нашей близости. — Лучше забудь об этом и будь уверена, что это никогда не повторится.

— Верно. — Жар ползет по моей шее, я отступаю от него обратно к своей цели. На книги смотреть легче, чем в уродливую пасть отвержения.

Вспыхивает гнев. На него, на себя.

В основном на себя.

Я не имею права чувствовать себя отвергнутой мужчиной, который мне даже не нужен. Я не имею права тосковать по чужим губам. Что я творю, позволяя желанию зайти так далеко со стюардом, который ведет меня к плахе? Вейл — лишь средство, соучастник моей гибели, не более, а я только что поцеловала его так, будто мне позволено жить.

Дура!

Я накидываю на себя это слово, как мокрый плащ, поворачиваюсь и встаю лицом к полке. Золото на корешке одной из книг извивается в мерцающем свете свечи. «Домашние анналы. Офелия».

— Давай закончим то, за чем пришли. — Я вытаскиваю книгу, раскрываю ее на столе и листаю случайные записи. Сообщение о лихорадке, еще одно. Прогулки. Отметки о менструациях. Бесполезно. Бесполезно. Бесполезно. — Может, ты был прав. Может, здесь нет ничего полезного.

Еще один переворот страницы…

…и заминка.

Страница застряла — она кажется толще там, где уголок был подогнут внутрь. Должно быть, она прилипла к соседней странице на годы, а может и дольше, края слегка склеились от времени и сырости. Я осторожно разъединяю их. Раздается тихий звук бумаги, но голова Вейла все равно вскидывается.

— Здесь что-то есть, — шепчу я, разглаживая хрупкий лист. Почерк жмется к самому корешку, он наполовину выцвел там, где книга была плотно закрыта так долго.

Вейл за моей спиной замирает.

— Скорее всего, перечень молитв или какая-то иная домашняя чепуха.

— Может быть… — я наклоняюсь ближе, щурясь на строки. — Это о ее Коронации. Судя по дате, королю тогда было около… пятнадцати?

Молчание его становится колючим, прежде чем он мягко выдыхает:

— Тогда читай.

После третьего удара колокола Ее Величество королева Офелия выказала волнение, неподобающее обряду. Капеллан призывал к спокойствию, хотя Ее Величество продолжала протестовать.

Очевидцы сообщают, что она ударила одного из сопровождающих по лицу и попыталась бежать от фонтана, в процессе чего разорвала платье и рассекла лоб о камни мостовой. Речь ее после того стала бессвязной — плач перемежался со смехом. Капеллан счел ее охваченной истерией, в то время как Ее Величество королева Офелия обвиняла Его Величество короля в том, что он «зарезал последнюю королеву в королевских покоях» и «заставил своего сына, принца, смотреть на это».

Когда Его Величество извлек клинок, Ее Величество пала на колени перед помостом, умоляя увести принца Каэля, выкрикивая, что не даст пролить свою кровь у него на глазах.

Охваченный отчаянием принц сорвался с помоста и попытался пробиться к матери. Двое стражников были направлены удержать его и получили ранения в ходе борьбы. Когда его не удалось усмирить, явилась Смерть в своем божественном обличье. Его прикосновение успокоило принца, который тут же упал без чувств и пребывал в безмолвии, пока четверо дополнительных стражников не унесли его по королевскому приказу.

Крики Ее Величества стихли лишь после того, как капеллан завершил помазание. Обряд был окончен под церковным надзором. Чаша принята.

Пометка на полях.

Я советовал Его Величеству держать принца под замком. Ради его безопасности и выживания покои наследника были очищены от лишних предметов, но на окна следует установить решетки.

Капеллан С.

Я перечитываю слова снова.

И еще раз.

Чернила выглядят ровными, размеренными, написанными рукой, не затронутой описанным хаосом. Но смысл под ними начинает глухо и ужасно пульсировать.

— «Зарезал последнюю королеву в королевских покоях». Вторая королева. Кровавое пятно под ковром. — Я сглатываю. — Она сказала, что король Меррик заставил своего сына смотреть. Принца. — Фраза грызет меня, как дворцовая крыса. — Зачем обвинять его в том, что он заставил Каэля смотреть на смерть прежней королевы, когда…

Мысль замирает на полуслове. Здесь что-то не так…

— Когда что? — спрашивает Вейл.

— Когда Каэль еще даже не родился. — Мои глаза возвращаются к записи. «Зарезал последнюю королеву в королевских покоях и заставил своего сына, принца, смотреть». — Был ли у короля Меррика другой сын до Каэля? Старший наследник?

Вейл хмыкает.

— Нет.

Те далекие, тихие и неразборчивые шепоты снова отдаются в черепе.

— Но зачем ей тогда говорить нечто подобное?

Рука Вейла ложится на стол рядом со мной, он склоняется над страницей.

— Истерия, — говорит он ровно и уверенно. — Ты сама видишь это здесь. Капеллан писал о бреде. Она била слуг, расшибла лоб, вероятно, получила сотрясение. Ее слова были бессмыслицей.

Я хочу согласиться, и боже, я почти соглашаюсь. Но мысль не умирает в зачатке. Она тлеет, тихая и упрямая, как отказывающееся гнить полузарытое семя.

— А что, если нет?

Губы Вейла изгибаются в вежливой, но твердой улыбке.

— Если бы существовал старший наследник, я бы об этом знал.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты служишь стюардом всего три года.

— Ее паника обрела случайные слова,