Коронуй меня замертво - Лив Зандер

В животе завязывается узел.

Значит, Вейл не солгал…

На мгновение единственными звуками в коридоре остаются наши шаги и шипение борющихся с сыростью факелов.

— Подверглась кровопусканию по совету лекарей, — жестко заканчивает мисс Хэмпшир, словно пытаясь заштопать ложью зияющую дыру в своем рассказе. Она бросает на меня резкий, оценивающий взгляд. — В свои… последние дни. Когда была больна.

Я слегка приподнимаю бровь, делая вид, будто она выдала всего лишь сплетню, а не тайну проклятия, о котором я и так все знаю.

— Этого больше не повторится, мисс Хэмпшир.

Интересно. Что бы ни случилось в королевских покоях, кто бы ни истекал кровью на паркете… Это точно была не Офелия, не мать Каэля. Возможно, Вейл прав, и это тупик, оставляющий меня в поисках ответов ни с чем.

— Мисс Хэмпшир! — по коридору бежит кухонная девка, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, комкая подол фартука. — Вы должны пойти. Доставка муки.

Вздох мисс Хэмпшир несет в себе усталость тысячи подобных помех.

— Святые угодники, мука останется мукой и к моему приходу. Что еще?

— Томас говорит, вы нужны немедленно, — девчонка тяжело дышит, косясь на меня и понижая голос. — Там повсюду люди, они не дают проехать. У стен. У ворот. Повсюду.

Мисс Хэмпшир бледнеет, становясь одного цвета со своим чепцом. Она поворачивается ко мне, разрываясь между раздражением и долгом.

— Будешь ждать здесь, у дверей. Не входить, пока я не вернусь.

Я киваю, сложив руки так, чтобы она не видела, как сильно я сжала их в кулаки.

— Да, мисс Хэмпшир.

И она уходит, спеша за девчонкой, шаги ее гулко и резко отдаются по камню. Звук быстро затихает, оставляя меня одну в коридоре, который стал слишком уж тихим. Пожалуй, стоит хоть раз сделать как велят и подождать. Мне не нужно…

Сквозь тишину просачивается шум.

Глухой скрежет.

Шорканье.

Снова, на этот раз громче, а затем — оглушительный грохот чего-то опрокинутого внутри королевских покоев. Дерево? Металл?

Пульс бьет в самое основание горла. Что там происходит? Он никогда не бывает таким активным. Для этого ему пришлось бы встать с этой чертовой кушетки, а…

Крик короля обрывает мои мысли, и это не просто крик, а яростный рев такой силы, какой я никогда от него не слышала. Это заставляет меня сорваться с места. Он в беде…

Короткий стук, и защелка поддается ладони. Испуганное пламя свечей пригибается от сквозняка, который я впустила. Король в гневе вскакивает с кресла у темного окна. Он цепляется в стол перед собой и с силой швыряет его через покои.

Щепки летят в стороны.

Стучит слоновая кость.

Шахматные фигуры рассыпаются по полу.

— Знай свое место, ублюдок! — ревет он, и последнее слово летит как клинок в фигуру, тихо сидящую в кресле напротив. — Вон! Ползи обратно в тени, где тебе самое место!

Вейл поднимается с кресла с безмолвием могилы. Он не смотрит на то, как король в ярости разворачивается, чтобы пнуть обломки стула. Он не говорит «Ваше Величество». Он просто стоит, поправляя манжету, и поворачивается к двери. Ко мне.

Холод сковывает кончики моих пальцев.

Что все это значит?

Вейл проходит мимо, не глядя на меня. Рукавом задевает мои костяшки. Ладонью находит мою — одно короткое, предательски теплое сжатие. И вот он уже ушел, поглощенный вздохом закрывающейся двери.

Король этого не видит.

Он слишком занят своим гневом.

— Я не дам себя перехитрить, — бормочет он покоям, окну, которое держит зашторенным, шахматному слону, катающемуся по полу. Он ходит взад-вперед, взад-вперед. — Я не дам… — замолкает. Дыхание прерывается. Начинается снова. Еще один удар ногой отправляет обломок ножки стула в полет. — Только не какой-то паршивой змее в чистом пальто!

От его рева воздух дрожит в моих легких. Это безумие. Чистое помешательство!

— Ваше Величество! — я бросаюсь к нему, как заяц к волку. — Пожалуйста, успокойтесь!

— Ты считаешь меня жестоким?! — рявкает он, оборачиваясь ко мне так, будто я шахматная фигура, которая посмела остаться стоять. Его лицо бледно, как после зимней стужи, и слишком худо для той ярости, от которой вздуваются вены на его щеках.

— Скажи мне. Ты считаешь меня никчемным? — Когда я лишь качаю головой, он кричит: — Да подай ты голос, черт возьми!

— Н-нет. — Испуг вырывает это из меня прежде, чем я успеваю примирительно поднять руки. — Я думаю, что вы в гневе.

— В гневе. — Он хохочет. Это треснувший звук, хруст хряща, пытающегося вспомнить, что такое смех, прежде чем сорваться в тихий всхлип, которого стоит стыдиться. — Правление Гнили, — тяжело дышит он, словно эта фраза карабкается по нему изнутри и прогрызает путь сквозь зубы. — Правление Гнили. Они так говорят. Вырезают это на дверях. Бормочут на рынках ртами… полными… ничем!

Мое дыхание сбивается, он кружит вокруг меня, и корона на его голове сидит куда ровнее, чем его рассудок.

— Пожалуйста, Ваше Величество, вы должны успокоиться.

— Каждый день… — говорит он тише. Глуше. Опаснее. — Каждый день бедняки стучат в ворота обрубками запястий. Монеты. Еда. Спасение. — Он вцепляется в корону, натягивая ее на череп так, словно хочет, чтобы золото проломило кость. — И я прогоняю их.

— Вы делаете то, что считаете правильным, — я осторожно кладу дрожащие пальцы на его руку. — Почему бы вам не присесть на кушетку? Тогда мы сможем…

— Убирайся! — Он вырывает руку, шипя от боли в плече. — Вон! Иди упражняйся в терпении на какой-нибудь другой падали!

Несмотря на осторожность, сковавшую мышцы, и тревогу, ворочающуюся в животе, я не отступаю. Я не дам ему прогнать меня.

— Камфора. — Я хватаю флакон с маслом с ближайшего стола. Откупориваю. Несу к нему. — Это поможет унять боль. Если бы вы только…

Он смахивает флакон.

Не бросает, а бьет наотмашь.

Движение короткое и мелочное, но этого хватает, чтобы пол между нами покрылся блестящей лужей, когда стекло разлетается вдребезги.

— Вон отсюда!

— Ваше Величество…

Я делаю шаг к нему. Каблук скользит по маслу, нога вылетает из-под меня. Покои накреняются. Удар в висок. Глухой стук. Стены отворачиваются от меня и исчезают в темноте.

Глава пятнадцатая

Элара



Я просыпаюсь от запаха чистой марли и усталой сладости, которую оставляет мед, когда он сделал все, что мог.

Где я?

Свет тусклый и робкий. Потолок над головой — все та же потрескавшаяся штукатурка, что и всегда, но угол обзора не тот. Я лежу выше, одеяло тяжелее. Подушки под головой хорошие, набитые не соломой.