Коронуй меня замертво - Лив Зандер

Последнее задевает меня сильнее, чем хотелось бы.

— Чья это кровь? — спрашиваю я. — Офелии?

Он выдыхает через нос.

— Нет. До нее.

— Значит, в этих покоях умерла королева.

— Королевы умирали во многих покоях.

Я снова смотрю вниз, отгибая ковер еще на дюйм, обнажая неровные края бурого пятна.

— Кто здесь истек кровью?

— Элара, этот дворец — обернутая в бархат мясницкая колода8. — Он смотрит на пятно с напускным безразличием. — Ты нашла отметину. Поздравляю. Если мы отдернем все ковры в этом крыле, найдем еще десяток таких же.

— Черт возьми, Вейл, кто…

— Королева Маэрин, — он протягивает руку и накрывает пятно краем ковра, стирая его из виду. — Вторая жена короля Меррика и его жертва.

Я недоверчиво хмурюсь.

— Тогда почему Каэль избегает этой комнаты?

— Кровать Меррика. Зеркало Меррика. Ночной горшок Меррика. Полагаю, он сторонится ее, потому что здесь все воняет ненавистным отцом, — его голос становится резким. — Каждую ночь это огромное кровавое пятно напоминало бы ему о том, что должно случиться с его будущей женой. О том, что его отец сделал с матерью, которую он обожал.

Мои пальцы выпускают край ковра. Это звучит логично. Учитывая то, как Каэль отзывался об отце в саду… Да, это имеет смысл. Но почему тогда в глубине сознания что-то продолжает настойчиво шептать?

Я отмахиваюсь от этих мыслей, все равно сейчас от Вейла другой версии не добьешься.

— Зачем ты пришел?

— Извиниться.

Я издаю короткий смешок.

— Ну конечно.

— За оранжерею, — говорит он, и слова выходят из него тяжелыми осколками. — За то, что… повысил голос. За то, что схватил тебя. Довольно грубо. — Он даже не пытается приукрасить. — Мне жаль.

Я не свожу глаз с пятнышка крови, потому что если посмотрю на него, то могу забыть, что должна злиться.

— Это ничего не меняет.

— Посмотри на меня… — его рука медленно поднимается, он касается моей челюсти основанием ладони. От него исходит тепло, большой палец замирает под скулой. Он не поворачивает мою голову силой. Он ждет, спрашивая кожей там, где грубость оставила бы синяк. — Пожалуйста, посмотри на меня.

Это не приказ.

Просьба.

Я вру себе, что не прижимаюсь к его ладони, когда наши взгляды встречаются. Не дай бог мне заметить его чистое тепло, едва уловимый аромат гвоздики или то, как мой глупый пульс послушно ускоряется от его прикосновения.

Что не так с этим невыносимым человеком?

— Чем глубже король тонет в своем упрямстве и болезни, тем больше работы ложится на меня, — выдыхает он, и воздух между нами становится густым. — Переносить хлеб оттуда, где он гниет, туда, где он уцелеет. Разбираться с налогами, которые никто не может платить. Подписывать указы, которые уже ничего не значат. Заполнять тишину, которую он оставляет после себя. Хоронить правду, пока она не превратилась в слухи. Элара, я… — его голос срывается, путается и снова обретает твердость. — Я устал.

Его обнаженные и беззащитные слова ложатся между нами. Что-то под ключицами смягчается, как тесто, поднимающееся в тепле. Сострадание просачивается внутрь прежде, чем я успеваю запереть дверь. Потому что я знаю, каково это — устать от миллионов усилий, ведущих в никуда.

— Я хочу, чтобы это прекратилось. — Его ладонь скользит по скуле, уже не притворяясь чем-то иным, кроме ласки. — И не ради королевства, не буду прикидываться таким уж героем. Ради меня. — Его большой палец, медленный, как сама мысль, ведет по краю моей челюсти и останавливается у уголка губ. — Если я поставил свое отчаяние выше твоего… прости.

Сердце робко, но часто трепещет под его пальцами. Он так близко. Такой теплый. Мне хочется сильнее прижаться лицом к его руке.

Но я этого не делаю.

Наверное, я просто не умею — моя кожа привыкла к холоду смерти, к тяжести тел, которые не отвечают на объятия. Я отстраняюсь, позволяя его руке упасть, и стараюсь не вздрогнуть от прохлады, коснувшейся щеки.

— Он… он открылся мне, — быстро говорю я, сглатывая комок в горле. — Немного. Пошутил в саду. Улыбнулся. Говорил о матери. Спрашивал о брате. — Я чувствую предательскую мягкость в голосе при упоминании Дарона и тут же ее пресекаю. — Но этого мало. Каждая секунда на счету. Мне нужно понять его быстрее, не донимая расспросами, которые портят ему настроение. Взгляд в его прошлое не только поможет в этом, но и, возможно, подскажет, как убедить его накормить Корону.

Челюсть Вейла сжимается — так мужчины затягивают пояс перед тяжелой работой.

— Если бы в библиотеке был ответ, не думаешь ли ты, что я бы уже его нашел?

— Мужчины могут смотреть в упор и не видеть.

— Кое-что ты о мужчинах знаешь… — он молчит ровно столько, чтобы я поняла: я слушаю его дыхание, как дура. Когда он заговаривает снова, в его голосе слышится обреченность, облеченная в вежливость. — Через пять ночей я попробую провести тебя в библиотеку.

— Через пять? — вырывается у меня. — За это время мой брат может потерять еще пять пальцев.

— Ну, по четвергам писец кашляет сильнее, это послужит нам прикрытием, — саркастично бросает он. — «Родословная и стюарды», Элара. Это правило покрепче, чем бинты на руке прокаженного. Я стюард, а ты — никто из этого списка, а значит, эта вылазка требует… изящества.

— Хорошо. — Мой взгляд падает на пятнышко крови, выглядывающее из-под края ковра. Оно старое, да. Но не древнее. — Через пять ночей.

Глава четырнадцатая

Элара



— Не-при-ем-ле-мо! — Мисс Хэмпшир чеканит каждый слог своей культей с обличающей силой, шагая к покоям короля в такт своей ярости. — Выводить Его Величество в сад без моего одобрения! И не куда-нибудь, а именно к фонтану!

Я не поднимаю глаз, считая трещины в камне и принимая на себя нагоняй, который почуяла еще за версту.

— Ему нужен был воздух.

— Ему нужен покой! — отрезает она, и кончики ее слов достаточно остры, чтобы обдирать краску. — У него слабое сложение, а его нрав… — она шумно выдыхает через нос, как пар из перегретого чайника, — от этого точно не улучшился!

Я взвешиваю варианты: спорить и проиграть сразу или извиниться и проигрывать медленнее.

— Я не хотела причинить вреда. Откуда мне было знать, что статуя его так расстроит?

— Эта статуя отмечает место коронации королевы Офелии, девчонка! — она резко поворачивается, юбки шуршат о стену, когда мы сворачиваем к двери короля. — Ты притащила его ровно туда, где она истекла кро… — спотыкается на полуслове, культя замирает,