Коронуй меня замертво - Лив Зандер

Случай замяли, истории переписали, книги рождений сожгли — да здравствует король и все такое, — он усмехается без тени веселья. — Даже шепот не из тех уст может превратить веру в сомнение, а сомнение рушит троны быстрее любой заразы. Так что мимо писца я тебя не проведу, да и не платят мне за то, чтобы я копался в этих записях о чьем-то королевском несварении снова.

Другими словами…

Никаких книг, анналов и писем.

Никакого способа вскрыть прошлое и понять, как мы влипли в это дерьмо. А короля не спросишь. Пфф… Заставить его выпить глоток воды уже все равно что босиком по терновнику гулять. Идея расспрашивать о вещах, которые могут взбесить его и без того взрывоопасный нрав, кажется самоубийством. Преждевременным самоубийством.

Что тогда? Что еще?

— Там есть величественные покои с занавешенным зеркалом, — бормочу я, хватаясь за соломинку. Какие у меня варианты? — Тяжелые шторы на кровати. Прокисшие духи.

— Королевские покои, — подтверждает он. — Да.

— Он там не спит.

— Нет.

— Потому что они ему о чем-то напоминают?

Вейл смотрит на мои руки, а не в лицо.

— Проклятие не оставило в этом месте ни дюйма, не оскверненного мрачными воспоминаниями.

— Что случилось в тех покоях?

Он скрежещет зубами, и в этот момент в очаге громко трещит уголь.

— Не могу сказать. Меня там не было.

Он встает и подается вперед. Поправляет полено, подгребает угли. Наводит порядок в тепле просто по привычке.

Он что… Он ускользает от ответа?

— Интересно получается, — замечаю я. — Ты, кажется, знаешь все… кроме этого.

— А мне кажется интересным твое желание знать жуткие подробности событий, которые ужасны сами по себе. Что бы ни произошло в тех покоях, это случилось давно, еще до Коронации Офелии, и потому не имеет значения. А теперь идем, — он жестом велит мне встать. — Поздно уже. Не стоит попадаться здесь на глаза поварам, когда они придут варить утреннюю овсянку.

Мы идем по темным коридорам, призраки смеха задыхаются в застывшем воздухе мимо холодных каминов, облезлых кресел и кадок, в которых не осталось ничего, кроме земли. Когда мы сворачиваем в длинную галерею со стеклянными стенами, ведущую в незнакомое мне помещение, я невольно выпрямляюсь.

— Оранжерея!

За стеклянной дверью лунный свет превращает железные переплеты крыши в ребра, красит стекла серебром и позволяет ночному небу во всей красе опуститься на это место. Внутри — геометрия столов и шпалер, хранившая былое изобилие: листья, похожие на уши голодных псов, почерневшие в суставах стебли, розовые кусты, срезанные до самых палок, просевшая земля там, где жизнь сдалась под покровом ночи.

— Она прекрасна, — шепчу я, ведь это правда. — Даже мертвым вещам это иногда удается. Можно мне войти?

— Запрещено, — слово падает коротко и сухо. — Приказ короля. Дворец под управлением мисс Хэмпшир. Она приводит сюда садовника на рассвете по нечетным дням.

— Хм.

Я прижимаюсь носом к стеклу так, что оно жалобно скрипит, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь туман от собственного дыхания. Протираю стекло рукавом и замираю. На колонне тускло блестит бронзовая табличка — овальная, намертво вбитая, как закон.

ДАР КОРОЛЕВЕ

В ЧЕСТЬ РОЖДЕНИЯ

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ПРИНЦА,

СЫНА И НАСЛЕДНИКА КОРОЛЯ МЕРРИКА.

Четкие и гордые, несмотря на пятна коррозии, буквы ловят лунный свет. Дыхание снова затуманивает стекло. Если это принадлежало его матери, зачем запирать это место? Если он так сильно ее любил, зачем позволил саду, который ей нравился, сгнить до костей?

Может быть, именно потому, что любил.

Может, он не выносил мысли о том, что то, к чему она прикасалась, продолжает жить, когда ее самой уже нет. Розы, осмелившиеся расцвести, кровоточили бы красным, напоминая о ее последнем дне. Проще срубить все под корень, чем позволять им напоминать о потере. О том, что отняло у него проклятие.

— Это жестоко, — говорю я. — Не просто убить любимого человека, но еще и мать своего ребенка.

Вейл мгновение молчит.

— Полагаю, что так.

За табличкой открывается сад: дорожки, посеребренные светом, живые изгороди, подстриженные кем-то, кто ценит порядок даже в руинах. Вдалеке мерцает фонтан, статуя в капюшоне высится над тихим плеском воды.

Там красиво. Там… идеально.

В груди что-то шевелится. Если я приведу его сюда, дам королю подышать воздухом, почувствовать свет, может, его нрав смягчится? Может, он заговорит? Может, я смогу отследить нить его безумия до самого истока и обрубить ее?

— В следующую ясную ночь я приведу его сюда, — говорю я скорее себе, чем Вейлу. — Луна не такая яркая, глазам не будет больно.

Вейл резко выпрямляется.

— Не смей.

Я отрываю лицо от стекла и смотрю на него.

— Это еще почему? Он вялый, ворчливый, с ним невозможно договориться. Его характер было бы легче выносить, если бы хоть изредка его души касалось что-то простое, вроде лунного света.

— А что, если этот «улучшенный настрой» он использует лишь для того, чтобы еще больше укрепиться в своей решимости? Ты об этом подумала? — его голос становится холодным как камень. — К тому же, ты слишком торопишься, а это может окончательно погубить мой план.

— Без его откровений он и так загублен! — огрызаюсь я. — Мне нужно…

— Что тебе нужно, Элара, так это терпение.

— Терпение? — Это слово вырывается резче, чем я планировала. — Дарон гниет заживо с каждым днем, пока я трачу время, ходя на цыпочках вокруг королевских капризов! Ты хочешь, чтобы я сидела сложа руки, пока король своим унынием сводит моего брата в могилу?

Вейл медленно и расчетливо выдыхает через нос.

— Ты не понимаешь, как здесь все устроено. Ты знаешь короля несколько дней, я же — годы.

— И чего ты добился за эти годы? — бросаю я прежде, чем успеваю прикусить язык. — Провала. Вот почему ты оказался у моей двери, помнишь? — Воздух между нами искрит от ярости и вызова. И от чего-то более горячего, чему я не смею дать название, поэтому просто отворачиваюсь. — Я не собираюсь сидеть и ждать…

Его рука быстро, крепко цепляется в мое предплечье.

— Элара.

Мир кренится.

Я разворачиваюсь прямо к нему, ударяясь плечом в его грудь, у обоих вышибает дух. Холодное стекло целует позвоночник. Он так близко, что я снова чувствую его запах росы и гвоздики, а стекло оранжереи гудит в унисон с ночью. Между нами натягивается тугая, яркая нить, подожженная с двух концов.

Я упираюсь ладонью в его жилет, чтобы удержать равновесие и не признавать, что у меня подкашиваются ноги.

— Ты делаешь мне больно.

Его пальцы расслабляются, но не отпускают. Оливковые глаза скользят к моим губам, а затем снова