Коронуй меня замертво - Лив Зандер

неудачу на обоих поприщах. Причем спит он даже не в кровати, что стоит в дальнем углу, а повалившись на бок на свою любимую кушетку. Рот его слегка приоткрыт, ловя воздух, который он как будто не очень-то хочет вдыхать.

Сегодня без драм.

Почти разочарованная, я приподнимаю марлю, сначала за края. Раны под ней сухие, личинки свернулись в крошечные ломкие прутики. Если даже во дворце нехватка соли, морское купание пошло бы ему на пользу, хотя я не представляю, чтобы он согласился покинуть этот склеп, который называет покоями.

И все же немного солнца сделало бы то, что не под силу мазям. Свежий воздух выгнал бы гниль из его кожи. А может, даже из его мыслей.

Наложив новый слой полыни, я снова накладываю марлю решеткой, натягивая…

— Мама… — Пальцы мои замирают от стона короля. Этот звук, полный такого отчаяния, заставляет мое сердце содрогнуться. — …должен… разрушить его.

Мама. Офелия?

Если человек в бреду шепчет такое во сне, это должно что-то значить. Это она? Та, кто наделила его этим неугасающим упорством во что бы то ни стало разрушить проклятие? Когда? Какими словами? Какими доводами?

Свеча догорает, ее свет ложится на золото короны, которая криво сидит на его виске. Любопытство поднимается во мне, точно прилив. Я медленно, осторожно протягиваю руку. Пальцы касаются металла, и он кажется почти теплым, будто заимствует ритм его сердца. Я слегка тяну ее на себя.

Ни на миллиметр.

Золото вцепилось в него, став словно продолжением кости. Знаю, я видела, как он сам приподнимал ее. Что случится, если он ее снимет? Можно ли его убить? Так ли передается проклятие? Не отец ли надел эту штуку ему на голову, чтобы в конце концов уйти в небытие, обременив сына этой участью?

Я заканчиваю перевязку медленно, чтобы не разбудить его, и отворачиваюсь.

— Доброй ночи, Ваше Величество.

Свечи мерцают, когда я прохожу мимо. Дверь за спиной со вздохом закрывается. Я спешу в коридор, камни здесь наконец притихли, и я могу осмотреться без спешки. Покои по обе стороны. Окна, выходящие на пруды, конюшни или лес.

Пара изящных двойных дверей осталась приоткрытой то ли из-за чьей-то небрежности, то ли из ностальгии. Я оглядываюсь по сторонам. Слуг здесь мало, так что, полагаю, я могу осмелиться заглянуть внутрь…

Я заглядываю внутрь. Лунный свет здесь храбрее свечей: он проливается сквозь высокое окно. Посреди покоев, точно корабль на якоре, стоит кровать, укрытая слоями тяжелого бархата. Зеркало следит за постелью, его поверхность занавешена тканью, приколотой одной-единственной булавкой, которая ловит лунные блики и робко отдает их назад. Воздух на вкус как старые духи, которые давно перестали быть манящими. На низком столике стоит чаша, слои пыли осели на сухих лепестках роз.

Это не обычные покои.

Оглянувшись через плечо, я захожу внутрь и провожу пальцем по краю резного сундука. Время здесь спит глубоко и безмятежно. Под пылью гладкое и величественное дерево. На прикроватной тумбочке виден след от кольца — много лет назад здесь часто стоял кубок, который поднимала властная рука.

Королевская рука.

Тогда почему он не спит здесь, предпочитая ту жалкую каморку? О чем шептались на этих подушках? Что видело зеркало, на что король больше не хочет смотреть?

Снаружи по камню глухо стучат сапоги.

Я быстро отступаю. Прикрываю двери, оставив лишь узкую щелку, и выхожу в коридор. Вейл идет с нарочитым безразличием человека, знающего эти залы лучше их строителей. Руки сцеплены за спиной, сапоги слишком чисты, чтобы выдать, где они побывали.

Я подхожу к нему.

— Ты двигаешься как предатель.

— Тогда тебе лучше не отставать и следовать за мной, как сообщнице, пока нас никто не увидел. — Он поворачивается, оливковые глаза непроницаемы. — Так и думал, что найду тебя у короля.

— Я только что закончила.

— И даже волосы целы, — усмехается он. — Проголодалась наконец? Кухни давно заброшены.

— Вообще-то, да. — В этих коридорах можно загнать себя до смерти. — Накорми меня, пока я не натворила глупостей. Например, не стала слишком покладистой.

Глава одиннадцатая

Элара



Ночью кухня превращается в нечто иное.

Она становится похожа на часовню после мессы: все чисто, прибрано, стулья задвинуты, прихожане разошлись вместе со своими сплетнями. Очаг притушен и послушно светится углями. Рядом с ним тихо вздыхает остывающий котел.

— Днем я чуял запах капусты. — Забавно наблюдать, как Вейл одну за другой поднимает крышки кастрюль, то и дело поправляя накрахмаленные манжеты, и с недовольным видом заглядывает внутрь. — Где же они ее…

В дверях кладовой появляется девушка с полотенцем на руках и замирает как вкопанная. Она хороша той особой красотой, которую дарит женщинам голод: тонкие запястья, светлые кудри, обрамляющие худое лицо, и огромные глаза. Они становятся еще больше, когда она переводит взгляд с меня на Вейла и обратно, словно оценивая степень опасности.

— Будь добра, — произносит Вейл голосом тихим, как доверенный секрет, — принеси нам поесть. Из того, что осталось.

— Да, разумеется.

Девушка моргает и бросается выполнять приказ.

Она суетится у буфета и возвращается с горбушкой хлеба, куском сыра — белым, как лик страха, — ложкой крошечных луковиц, которых едва коснулась плесень, и горшочком с остатками бульона.

Она расставляет все это на столе и кланяется так низко, что полотенце едва не соскальзывает с ее руки.

— Это все, что есть.

— Этого предостаточно, — говорю я, чтобы она перестала извиняться всем своим видом. — Спасибо.

— Бери, что нужно, — бросает ей Вейл. В его словах нет жестокости, но нет и сочувствия. — А теперь иди и помалкивай.

Она с явным облегчением кивает, должно быть, рада, что он не потребовал того, чего она не может отдать, и исчезает за дверью, словно дым. Невозмутимое спокойствие Вейла ясно дает понять: его ничуть не беспокоит, что она видела нас вместе. Неужели она в курсе его интриг?

— Ты ее до смерти напугал, — замечаю я, когда мы усаживаемся за скобленый стол, испещренный следами тысячи ножей. — Что ты ей сделал, Вейл? — Я не поворачиваю головы, лишь игриво кошусь в его сторону. — Угрожал семье? Соблазнил и бросил в каком-нибудь темном коридоре?

— Не было нужды прилагать такие усилия, — отвечает он. — Страх часто становится побочным продуктом неудачи. Она была предыдущей, кого я подослал соблазнить короля. Достаточно миловидна, чтобы привлечь взор, достаточно долго прослужила здесь, чтобы не вызывать подозрений, но оказалась совершенно бездарна во всем остальном. Ее вывернуло прямо на пол, стоило гнойнику лопнуть у него на губе.

Аппетит на секунду пропал. Значит, она сразу