Коронуй меня замертво - Лив Зандер

— Не справляются, да. Соли не хватает, — перебиваю я. — Везде, кроме моря.

— Море далеко. Ночью оно опасно, а днем — мучительно яркое.

Я насмешливо приподнимаю бровь.

— Похоже, желание короля загладить вину заканчивается там, где заканчивается его комфорт.

Он издает неопределенный смешок.

Затем он откидывается назад так, что полы рубашки расходятся, и свет свечи мягко ложится на сухие мышцы живота. Когда-то он был силен, его кожа знала ароматные масла, а мышцы были отточены лучшими мастерами меча. Наверное, с длинными, чуть вьющимися волосами, обрамляющими эти синие глаза…

Когда-то он был величественен.

И даже красив.

— Есть источник, — наконец говорит он. — На дальнем краю поместья. Много лет назад он пробился в старую соляную шахту. Теперь это вход в пещеру, где воздух настолько влажный, что гаснут фонари. Туда никто не ходит. Запах… убеждает людей, что им не стоит его исследовать. — Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает. — Раз уж я должен загладить вину, пусть это будет там.

— Значит, купание, — подтверждаю я, чувствуя, как внутри поднимается маленькая победа. — Мы пойдем ночью, когда будет достаточно лунного света и ни облачка, чтобы мы не поскользнулись на камнях и не проломили себе черепа.

Он внимательно смотрит на меня, затем кивает.

— В следующую ясную лунную ночь.

Глава шестнадцатая

Элара



— Не надейся на слишком многое. — Вейл идет так, как ходят люди, привыкшие оставаться незамеченными: руки за спиной, шаг неторопливый, ровно та скорость, что выражает полнейшее безразличие. — Писец все еще может отказать нам и доложить королю, и тогда у нас будут проблемы.

— Проблемы, — повторяю я, потому что повторение глупых слов иногда делает их менее пугающими. — Вроде той истерики, которую король закатил несколько дней назад из-за того, что ты там наговорил, чтобы вызвать его ярость? О чем вообще вы спорили?

— Оскорбления — это валюта, которую он тратит на меня не скупясь. — Вейл сворачивает в узкий коридор. — Я упомянул о близлежащем амбаре, где убили стражников и разграбили зерно. Ему не понравилось это слушать. А еще ему не нравится проигрывать мне в шахматы. — Вздох. — Одно наложилось на другое, и он оскорбился.

— И это все, что ты сказал?

— Это все, что он услышал, и больше он слушать не стал, когда перевернул стол.

Дверь библиотеки ждет нас за следующим поворотом. Вейл стучит один раз — не столько просьба войти, сколько простая вежливость. Затем он толкает дверь.

Нас встречает запах бумаги.

И крови. Ее много.

Писец поник над своим пюпитром, прижавшись щекой к полям книги, челюсть его безвольно свисает над залитой красным бумагой. Его перо прочертило последнюю тонкую реку и застыло на полуслове. Тряпица в закоченевшей руке заскорузла9 от красных нитей, а в тазу под столом виден засохший багровый всплеск — там, где последний кашель пытался вымыть жизнь из легких, но потерпел неудачу.

— Святые угодники, — шепчу я, подходя к старику и прикладывая два пальца к его горлу, туда, где должен быть пульс, будь он жив. Но он мертв. — Гниль окончательно сожрала его легкие.

Вейл нахмурился на секунду, а затем просто пожал плечами.

— Пойдем.

Я не то чтобы шокирована его отстраненностью, хотя и чувствую себя неуютно.

— Разве мы не должны… сообщить? Позаботиться о том, чтобы его похоронили?

— Здесь многие умирают тихо. Могилы подождут. — Он снимает связку ключей с крючка сбоку пюпитра и держит их так, словно это извинение. — Однако время не ждет, а наше так вообще несется вскачь. Рано или поздно кто-то другой найдет писца. Идем.

Коротким кивком, заставляющим меня двигаться, он направляется к двери за пюпитром. Ключ скользит в замок, жалобно повизгивает, а затем с натужным щелчком поддается. Петли стонут, как усталые колени.

— Офелия, — говорю я, когда мы входим внутрь. Стеллажи подпирают потолок, который, кажется, только и ждет случая рухнуть на нас. — Я хочу почитать о ее коронации. Вообще, я хочу изучить ее жизнь.

Вейл медленно качает головой.

— Мать короля мертва уже много лет. Если это она подала ему идею, то почему его упрямство превратилось в одержимость только сейчас?

— Может, что-то изменилось, — возражаю я. — Всплыли новые подробности. Появился новый кусочек пазла.

Вейл лишь хмыкает, давая понять, что помогает мне не из убеждения, а чтобы я замолчала и была послушной. Что меня вполне устраивает.

Фонари ютятся в высоких нишах, их свет робеет перед сквозняком из окон, которые едва ли пропустят кошку, не говоря уже о яркости. Воздух изнуряюще сладкий — клей, кожа и намек на прокисшее молоко в клейстере.

Вейл движется, ключи в его руке едва звякают. Он подводит меня к шкафу высотой до потолка с латунной табличкой, заляпанной множеством пальцев:«Домашние анналы».

— Если память мне не изменяет, здесь записи более личного характера. Возможно, если ты начнешь…

— Дальше я сама. — Корешок книги, к которой я тянусь, поддается без возражений. Я вытаскиваю ее, кладу на стол и раскрываю на случайной странице. Аккуратные и мелкие чернила смотрят на меня в ответ. — Освети стол.

Вейл снимает ближайший фонарь с крючка. Ставит на стол, где разбросана горсть свитков. Его взгляд задерживается на моем виске; синяк под волосами, должно быть, расцвел уродливым цветом.

— Эта рана вредит соблазнению.

— Переживу. — Я провожу указательным пальцем по строчке в книге. Что-то скучное про несварение желудка. — Зато она принесла мне терзаемого стыдом короля, который пытается загладить вину. У меня чувство, что теперь между нами все будет иначе, и я смогу подобраться к его сердцу.

Губы Вейла не шевелятся, но выражение лица каким-то образом становится заинтересованным.

— О?

— Соляной источник, — поясняю я. — Он согласился пойти со мной.

— Хм. — Молчание Вейла затягивается достаточно, чтобы я приняла его за тихое неодобрение. Затем его голос нарушает тишину, мягкий и намеренный, а такой проскальзывает под кожу прежде, чем уколоть. — Возможно, я ошибался в своем подходе. Святые, может, мне стоило позволить тебе верховодить с самого начала. — Слова звучат как теплое масло на коже, если бы не то, как он добавляет: — Отличная репетиция перед постелью.

Это слово приземляется как пощечина ледяной водой, заставляя мои пальцы дернуться и оторваться от книги.

— Что ты имеешь в виду?

— В источнике вода, Элара. — Он не спешит объяснять. Он прислоняется к столу рядом со мной, медленно, задумчиво подворачивая манжеты. — А вода по своей природе не любит одежду. От нее все липнет, просвечивает. Люди редко входят в нее одетыми. — Его взгляд почти лениво скользит по моему лицу, прежде чем остановиться на горле. —