Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

На своём месте.

Она посмотрела на дверь и сказала уже громче:

— Запомни, кто бы ты там ни был. Я не выхожу по зову. Только по собственному желанию. А его у меня сейчас нет.

За дверью стало тихо.

Слишком тихо.

Потом по стенам избушки прошёл короткий тёплый скрип. На полу у ног Марьи сухая полынь вспыхнула и погасла, оставив после себя горький дымок.

Велеслав отпустил нить не сразу.

Когда всё-таки отпустил, на его ладони остался тёмный след.

Марья посмотрела на него.

— Теперь скажи, что терпимо.

Он встретил её взгляд.

— Терпимо.

— Лесной ты пень.

— Возможно.

И почему-то именно это спокойное «возможно» помогло ей снова начать дышать.

Марья не стала ждать, пока голос за дверью решит попробовать снова. Она слишком хорошо знала: если чужая воля один раз нашла щель, второй раз полезет туда же. А третий — уже принесёт с собой топор, корни или мокрое лицо без нормальных глаз.

Она подобрала нож, сунула его за пояс и резко развернулась к столу.

— Так, — сказала она. — Раз эта гадость решила лезть через мою руку, будем закрывать руку. И дверь. И окно. И всё, что тут слишком любопытное.

Избушка глухо скрипнула.

— Тебя это тоже касается, — бросила Марья стенам. — Помогать можно. Сватать нельзя.

Такая злость не мешала думать.

Из корзины она достала полынь, рябиновую веточку, зверобой и маленький свёрток красной нити. Разложила всё на столе по кругу, точно и быстро: полынь ближе к двери — против чужой воли; рябину к окну — против нечистого зова; зверобой в центр — чтобы держал живую силу, не давал ей выгореть от страха и боли. Соль рассыпала тонкой линией между травами, оставив разрыв только там, где проходила зелёно-красная нить на её запястье.

Велеслав молча смотрел. Не как на сердитую девку, которая угрожала печам, кикиморам и древним обрядам. Не как на случайную участницу лесной беды. Впервые он смотрел на неё как на мастера за работой.

Марья это почувствовала и, не поднимая головы, сказала:

— Не стой так, будто сейчас будешь впечатляться. Это мешает.

— Ты действуешь уверенно.

— Я травница. Мне положено.

— Это не просто травы.

— А ты думал, я людей мятой от глупости лечу?

— Глупость не лечится мятой.

— Вот именно. Поэтому и не лечу. Только симптомы облегчаю.

Даже сейчас, с мокрой тварью за стенами и тёмным знаком на стекле, Велеслав почти выдохнул так, будто хотел усмехнуться. Почти. Но сдержался и шагнул ближе к столу.

— Моя сила может закрепить оберег.

Марья замерла на миг. Потом медленно подняла на него взгляд.

— Каким образом?

— Лесной печатью. Твоя вязь отрежет чужую волю. Моя удержит границу, чтобы зов не просочился снова.

— И подвох?

Он не стал делать вид, что подвоха нет.

— Если ты разрешишь, моя магия пройдёт через связь.

Марья посмотрела на нить.

За дверью что-то тихо скользнуло по дереву. Мокро. Настойчиво.

Марья сжала зубы.

— Только по моей команде, — сказала она. — Не раньше. Не глубже, чем нужно. Если почувствую, что ты лезешь туда, куда я не пустила, обрядовый грибной суп покажется тебе лёгкой закуской.

Велеслав не обиделся. Не стал объяснять, что она преувеличивает. Не сказал, что ему можно доверять. Не потребовал веры авансом. Просто кивнул.

— По твоей команде. Не раньше. Не глубже, чем нужно.

Марья несколько мгновений смотрела на него, проверяя, нет ли за словами привычного лесного «я знаю лучше». Не нашла. Это раздражало почти так же сильно, как успокаивало.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай.

Печь вдруг вспыхнула. Не просто загорелась — торжественно, ярко, почти празднично. Огонь поднялся в топке ровным золотым светом, вытянулся, подсветил стол, травы, их руки и нить между ними так красиво, будто избушка решила устроить важный обряд при свидетелях.

Марья резко повернулась к печи.

— Не делай красиво. Это не свадьба.

Печь фыркнула искрой.

— Я серьёзно.

Огонь стал чуть скромнее, но всё равно светил слишком ровно. Избушка, кажется, сочла, что в тяжёлую минуту людям положено видеть, что они делают.

Марья решила временно не спорить с освещением.

Она взяла полынь, разломила стебель и положила поверх нити у своего запястья.

— Горечь от чужой воли. Чужое слово — мимо. Чужая рука — прочь.

Потом рябину.

— Красное от тёмного. Живое от мёртвого. Моё имя — при мне.

Зверобой лёг в центр круга.

— Свет в крови. Сила в сердце. Страх — не дверь.

Слова были простые. Не древние, не красивые, не для песен. Домашние слова, которыми защищали порог от дурного глаза, ребёнка от ночного крика, больного от чужого шёпота. Марья произносила их тихо, но избушка слушала так внимательно, что даже огонь почти не потрескивал.

Она подняла взгляд на Велеслава.

— Теперь.

Он положил свою ладонь рядом с её рукой. Не на неё. Рядом. Так близко, что тепло его кожи чувствовалось через воздух, но граница оставалась границей.

Лесная сила пошла не резко. Сначала воздух стал плотнее, затем под столом тихо заскрипели половицы, будто где-то под избушкой проснулись корни. Запахло сырой землёй после дождя, корой и холодным мхом. Велеслав произнёс слова на древнем языке — низкие, тяжёлые, медленные. Они не летели, как человеческая речь. Они опускались вниз, в дерево, в пол, в землю под домом.

Марья почувствовала, как его магия касается связи. Не вторгается. Спрашивает путь.

Она сжала красную нить на запястье.

— Здесь. Не дальше.

Велеслав тут же остановил силу у указанной границы и закрепил её там, где Марьин оберег уже держал тёмную прожилку. Зелёный лесной свет лёг вокруг красного человеческого узла, не подавляя его, а обводя защитой.

Марья выдохнула. Не от облегчения. Пока рано. Но от того, что он послушал. По-настоящему.

Снаружи голос снова прошептал:

— Невеста…

Оберег вспыхнул.

Красный свет прошёл по столу, по соли, по травам, по нити. Зелёный поднялся из пола и стен. Они встретились на двери, рванули к окну, захлестнули корневой знак на стекле и ударили по нему так, что мокрые линии зашипели.

Избушка загудела всем старым телом. Печь разгорелась ярче, но на этот раз Марья не стала её ругать. Свет был нужен. Сила была нужна. Даже этот вредный дом был сейчас нужен.

Оберег накрыл дверь, окно и их запястья единой вязью. Не брачной. Не чужой. Их собственной — сделанной