Там, где встречаются приливы и гром - Лина Казак

Он отстраняется. Это больно… Даже больнее, чем должно быть. А ведь вообще не должно.

— Думаю, к танцам ты готова.

В груди снова колет.

Мы готовимся ко сну в тишине, но Зев укладывается на другом краю одеяла. Подальше от меня.

— Теперь достаточно тепло, чтобы спать раздельно, — говорит он, повернувшись ко мне спиной. Эти слова вонзаются в сердце осколком льда.

Я лежу, чувствуя себя еще более одинокой, чем когда мы ушли из Тундрейна.

— Твой брат хороший человек? — шепчу я в темноту.

Проходит удар сердца.

— Нет, — его голос звучит глухо. — Но и я не лучше.

Глава 22



Завтра мы достигнем базы Арбинжа. Листва хрустит под ногами, ноги гудят от усталости, но на этот раз я не обращаю внимания на ноющую боль. Не хочу тратить силы на исцеление. Мне нужно быть готовой на случай, если мы встретим других Повстанцев, или если солдаты Арбинжа встретят меня не так радушно, как ожидает Зев.

Зев.

Взгляд цепляется за его силуэт, маячащий впереди. С той ночи, когда мы танцевали при луне, он стал замкнутым и отстраненным.

Не могу его винить.

Эта связь между нами — она стягивает и меня тоже, но, подозреваю, его держит куда крепче. Он мудр, раз бережет свое сердце. Мне следует поступать так же.

Моя цель — моя броня, и я не могу позволить всему этому — моим чувствам к нему, — стать трещиной, которая ее разрушит. Мир для Тундрейна должен стоять на первом месте. Мы слишком много страдали. Пальцы сжимают кулон матери в форме капли.

Я слишком много страдала.

Когда мы останавливаемся, чтобы поесть и передохнуть, Зев не смотрит на меня. Его молчание не должно волновать, но волнует. Стоило бы оставить его в покое, но я не могу сдержать слова — или досаду, что пропитала их. Не знаю, что раздражает больше: он или я сама, потому что мне не все равно.

— Ты собираешься игнорировать меня всю оставшуюся дорогу?

Он глубоко вздыхает, губы недовольно кривятся.

— Послушай, тот вечер. Танец. Это… — Слова замирают на языке. Я едва не сказала: «Это ничего не значило», но это ложь.

А он заслуживает большего.

— Мы ведь можем остаться друзьями? — предлагаю я вместо этого. Его плечи напрягаются. — После свадьбы. Мы станем… семьей.

Вот почему он расстроен, да?

Потому что я собираюсь выйти замуж за его брата.

В глубине души я знаю: он этого не хочет.

Приливы, я сама не хочу.

Но должна.

Я бы не рискнула всем, не оставила дом и свой народ, чтобы сейчас подвести их.

— Мне нужно кое-что сказать, — говорит он низким голосом, не отрывая глаз от земли. — И ты возненавидишь меня за это.

— Смело с твоей стороны полагать, будто я уже не испытываю к тебе ненависти. — Я ярко улыбаюсь, но мои подначки не производят желаемого эффекта.

Он не улыбается в ответ.

Вместо этого он делает глубокий вдох и разбивает мне сердце.

— Твои друзья. Сура и Тумас. Я убил их.

Я моргаю.

Минуту просто смотрю на него, приоткрыв рот.

А потом земля уходит из-под ног. Нет, это ноги подгибаются. Колени ударяются о холодную землю. Желудок сводит от тошноты, словно посреди бушующего моря. Сила внутри меня мечется, желая причинить боль, желая исцелить.

Я убил их.

Я убил их.

Я убил их.

Его слова бьют по моей совести, отдаваясь в черепе.

Не знаю, почему я потрясена. Я уже винила его в гибели каждого жителя Тундрейна в этой войне — безликого, печально известного Темного Командора, приносящего шторма, кровь и смерть.

Но теперь, когда я успела к нему привязаться, слышать эти слова — «я убил их» — все равно что чувствовать, как мою душу разрывают надвое. И то, как он смотрит на меня сейчас — измученные серые глаза, подернутые тенью раскаяния, — делает боль еще сильнее.

Он не тот холодный, безжалостный убийца, каким я всегда его представляла.

Он тоже испытал потери.

Взгляд падает на его твердые, сильные, осторожные руки, и я представляю их объятыми молниями, поднятыми против моих друзей.

Сердечный Тумас.

Сияющая, добрая Сура.

Мне хочется наброситься на него. Хочется кричать.

Но я не делаю ни того, ни другого.

— Как? — голос звучит глухо.

Он тяжело сглатывает.

— Это было после битвы, в которой погиб Лев. Я оставался рядом с ним, пока он не умер, и… Майя, это сломало меня. Я никогда не чувствовал такой ярости. И больше не чувствовал, пока… — Он судорожно вдыхает, словно собираясь с силами. — Я… я пошел один. Последовал за тем батальоном до лагеря. И уничтожил его.

Тиски сжимают легкие.

— Ты убил их так же, как Повстанцев? — шепчу я.

Сура и Тумас страдали? Или их жизни оборвались в одно мгновение?

— Некоторых, — признается он охрипшим голосом. — Но я не мог призвать столько силы для всех. Я обрушил молнии. — Он отводит взгляд. — Мне до сих пор иногда снится та ночь. Крики. Запах.

Я не знаю, что сказать этому раскаивающемуся мужчине передо мной. Сглатываю подступивший к горлу ком, на глазах выступают слезы.

— Ты жалел об этом?

— Немного. Но по-настоящему начал, когда ты сказала, что там были твои друзья. Теперь я каждой частицей своей сломленной души желаю, чтобы можно было вернуть все вспять и избавить тебя от боли, которую я причинил.

Горло сдавило, лицо мокрое от слез. Ненавижу видеть его таким сломленным. Таким измученным. Пытаюсь вызвать в себе отвращение, но не чувствую его. Он выжег мою ненависть давным-давно. Теперь в пустоте, которую он создал, бушует только скорбь.

— Я не могу… не могу смотреть на тебя сейчас, — хриплю я. Поднимаюсь на дрожащих ногах и ухожу.

Позади слышно, как шуршат наши сумки — он собирает их. Его шаги звучат в нескольких футах позади, оставляя между нами достаточно места для моей скорби.

Я не оглядываюсь.



День проходит в полном молчании. Зев позволяет мне осознать его признание в том, что он в приступе ярости убил моих лучших друзей.

Сначала это ярость. Холодная и неумолимая. Их лица преследуют меня — кривоватая ухмылка Суры, теплые глаза Тумаса, — а потом я моргаю, и их кожа покрывается волдырями, обгорает. Лишается жизни.

И я вижу Зевейра, возвышающегося над ними. Не того мужчину, которого знаю сейчас, а Темного Командора с решительно сжатыми челюстями и жестокими молниями, откликающимися на его зов.

Но самое ужасное?