Измена. Лишняя жена дракона - Лиссбет Котцова

с водой, кукла Мариам, зажатая в руках. Воздуха не хватало. В груди что-то рвалось — не физически, глубже.

Тамара стояла передо мной.

Уже не только отражением.

Полупрозрачная, бледная, в той самой белой рубашке из последней ночи. На её лице не было обвинения.

И от этого было хуже.

— Прости, — выдохнула я. — Прости меня. Я не знала. Я не знала, как больно.

«Теперь знаешь».

— Они убили тебя.

«Не до конца».

— Что это значит?

Она посмотрела на источник.

«Я держалась за дом. За детей. За то, что не успела сказать. Поэтому ты услышала письмо. Поэтому Шавцихе впустила тебя».

— Почему я?

Тамара впервые улыбнулась.

Устало.

Печально.

«Потому что ты тоже была выброшена. Дом любит выброшенных. Они лучше других знают цену двери».

Слёзы текли по моему лицу.

— Я не справлюсь.

«Справишься плохо. Но живые редко справляются красиво».

Я почти рассмеялась сквозь слёзы.

— Ты злишься, что я в твоём теле?

Тамара долго молчала.

Потом подошла ближе.

«Я злюсь, что моё тело научилось говорить только после моей смерти».

Эти слова ударили так сильно, что я опустила голову.

— Я могу вернуть его тебе?

Тишина.

Капля упала в источник.

«Нет».

Одно слово.

Спокойное.

Окончательное.

— Тогда что мне делать?

Тамара подняла руку и коснулась моей метки. Я почувствовала не пальцы — холод воды и жар огня.

«Жить. Но не так, как я. Не проси разрешения быть нужной».

Метка вспыхнула.

Боль прошла по руке, по груди, по горлу. Я задохнулась, но не отступила. Вода в источнике поднялась выше, закружилась вокруг меня, не касаясь кожи.

Голоса зазвучали со всех сторон.

Женские.

Детские.

Старые.

Голоса Шавцихе.

«Назови, кого защищаешь».

Я подняла голову.

— Темура.

Вода вспыхнула синим.

— Мариам.

В глубине источника мелькнули серые глаза.

— Луку.

Тёмная чешуя, серебристый отблеск.

— Марту.

Шёпот трав.

Я замолчала.

Голос источника стал громче:

«Назови себя».

Я открыла рот.

И не смогла.

Арина?

Тамара?

Чужая душа?

Лишняя жена?

Женщина, которая умерла в дождь?

Женщина, которая живёт в чужом теле?

Источник гудел всё сильнее. Вода поднималась. Воздух сдавил лёгкие.

Тамара смотрела на меня.

Не помогала.

Не подсказывала.

Потому что это была моя часть испытания.

— Я… — прошептала я.

Слова застряли.

Перед глазами вдруг вспыхнула не память Тамары.

Моя.

Квартира. Чемодан. Бывший муж у двери. Его голос: «Ты же понимаешь, я не могу оставить ей ничего. Она беременна». Я молчу. Киваю. Подписываю бумаги. Отдаю ключи. Ухожу с двумя сумками.

Не борюсь.

Не потому что согласна.

Потому что страшно остаться совсем одной.

Источник понял.

И отозвался.

«Цена не уплачена».

Я вздрогнула.

— Что?

Тамара побледнела ещё сильнее.

«Ты вынесла мою боль, чужая душа. Но дар не даётся тем, кто прячется только в чужой правде».

Вода коснулась моих колен.

Ледяная.

Живая.

«Признай свою».

— Какую?

Но я уже знала.

Конечно, знала.

Самое страшное всегда знаешь заранее.

Источник Шавцихе признал меня.

Но не полностью.

Он требовал цену.

Не кровь. Не смерть. Не красивую жертву.

Правду о себе.

Ту, от которой я бежала даже после смерти.

Глава 14 Цена дара

Глава 14 Цена дара

«Признай свою».

Голос источника не был громким.

Но от него дрогнули стены подземного зала.

Вода уже поднялась до моих колен. Ледяная, тяжёлая, чёрная, будто не вода вовсе, а память всех женщин Орбелиани, которые когда-то стояли здесь до меня и платили за право быть услышанными. Серебряные прожилки в камне вспыхивали одна за другой, как вены под кожей огромного зверя.

Я стояла в центре чаши источника, прижимая к груди тряпичную куклу Мариам, и не могла вдохнуть.

Тамара стояла напротив.

Не живая. Не мёртвая. Тонкая, прозрачная, в белой рубашке из последней ночи, с лицом, в котором больше не было прежней покорности. Только усталость. И ожидание.

«Дар не даётся тем, кто прячется только в чужой правде».

— Я не прячусь, — прошептала я.

Вода поднялась выше.

До бёдер.

Лёд впился в тело.

«Лжёшь».

Одно слово.

Без злости.

Без осуждения.

Именно поэтому оно ударило страшнее.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что я уже вынесла её боль. Видела Левана, который молчал. Кетеван, которая улыбалась, вытягивая душу из тела. Совет, который называл детей дефектными. Я пережила чужую свадьбу, чужой холодный брак, чужое унижение, чужую последнюю ночь.

Разве этого мало?

Вода ответила, не дожидаясь моих слов.

Передо мной вспыхнуло зеркало.

Не водное. Живое.

И в нём появилась я.

Настоящая.

Не Тамара Орбелиани с тёмными волосами, бледным лицом и меткой на запястье.

Арина.

В старой куртке. С мокрыми волосами. С двумя сумками у ног.

Подъезд.

Тот самый.

Серый вечер, грязный снег у бордюра, облупленная дверь, запах сырости и чужих сигарет. Я стою на ступеньках и держу ключи от квартиры, которые уже не имеют смысла. За дверью, наверху, мой муж — бывший, хотя слово ещё не успело стать привычным — говорит по телефону с ней.

Мягко.

Так мягко, как со мной не говорил уже давно.

«Да, любимая. Всё нормально. Она ушла».

Она ушла.

Не «Арина».

Не «моя жена».

Даже не «бывшая».

Просто она.

Женщина, которую можно вынести из жизни, как мусорный пакет, а потом сказать: всё нормально.

Я в воспоминании стою неподвижно.

Не кричу.

Не возвращаюсь.

Не поднимаюсь обратно, чтобы сказать всё, что должна была сказать.

Я просто спускаюсь по ступенькам.

Одна сумка тяжелее другой. В ней документы, пара свитеров, кружка с трещиной и фотоальбом, который я почему-то забрала, хотя позже так и не смогла открыть.

На улице идёт мокрый снег.

Телефон вибрирует.

Сообщение от него:

«Арин, не драматизируй. Мы взрослые люди».

В подземном зале я зажала рот ладонью.

— Хватит.

Источник не остановился.

Картинка сменилась.

Кухня моей подруги. Я сижу за столом, передо мной чай, к которому я не притрагиваюсь. Подруга говорит: «Надо подать на раздел имущества. Он не имеет права забрать всё». Я киваю.

Потом прихожу к юристу.

Слушаю.

Собираю бумаги.

А вечером он звонит.

Голос усталый. Тёплый. Почти прежний.

«Арин, зачем нам это? Мы же не чужие. Я помогу тебе первое время. Просто не устраивай войну. Она беременна, ей нельзя нервничать».

Она беременна.

Ей нельзя нервничать.

А мне, значит, можно было умирать тихо.

Воспоминание показывает, как я молчу в трубку.

Как сжимаю пальцы до боли.

Как потом говорю:

— Хорошо. Не буду.

Тамара смотрела на меня из-за водного