Будет больно - Ольга Дашкова

этот раз я не чувствовал ремня на спине. Я парил где-то далеко, в мыслях о Софии, о том, как она изогнулась подо мной утром, как стонала мое имя, как вцепилась ногтями в мои плечи. Эти воспоминания были щитом, который отец не мог пробить.

Даже сейчас, вспоминая ту экзекуцию, я ощущаю лишь тупую боль. Ничего, к чему нельзя было бы привыкнуть. Ничего, что перевесило бы то, что она дает мне. И когда этим утром она касалась моей спины – осторожно, едва ощутимо – я не отдернулся, как в первый раз.

Позволил ей видеть, чувствовать, знать, но не просил жалости, хотя чувствовал, как дрожали ее пальцы и как дыхание стало рваным. У меня не было секретов от нее – почти. Оставался только один: о том, что я собираюсь сделать с отцом. И об этом я не мог ей рассказать.

Затягиваюсь, задерживаю дым в легких, медленно выдыхаю. И тут замечаю знакомую фигуру, которая идет по тротуару. Рост выше среднего, широкие плечи, уверенная походка – словно весь мир принадлежит ему.

Андрей Романов, ее бывший. Скотина, которая домогалась ее у стен университета.

Выбрасываю сигарету, выхожу из машины. Он замечает меня, останавливается. Узнает – я вижу это по его глазам, по тому, как меняется выражение лица. Ненависть – чистая, незамутненная, почти такая же, как у меня к моему отцу.

– Ты, – выплевывает он, делая шаг в мою сторону.

– Добрый вечер, – отвечаю спокойно, ровно, но внутри все кипит. – Я как раз хотел с тобой поговорить.

Перехожу сразу на «ты» – инстинктивно, даже не задумываясь. Для меня он никто – пустое место, человек ниже по статусу. Я удивляюсь, насколько естественно это выходит, насколько легко вижу в нем ничтожество. Именно так говорит мой отец с теми, кого считает недостойными. И это осознание одновременно пугает и придает уверенности.

– Мне не о чем с тобой разговаривать, щенок, – он выплевывает слова как яд, но я замечаю, как его взгляд меняется. Он узнал меня. Точнее, должен был за это время узнать, чей я сын. – Не приближайся к моей жене.

– Бывшей жене, – поправляю его, продолжая удерживать голос на одном уровне. – И это не тебе решать.

Андрей делает еще шаг ко мне, ноздри раздуты, кулаки сжимаются. Он не намного выше меня, но крупнее. Но я не боюсь – после отца этот мудак кажется мне просто шавкой, которая много лает.

– Ты не понимаешь, с кем связался, – шипит он. – Я могу уничтожить тебя, мальчик. И твое будущее.

– Можешь попробовать, – пожимаю плечами. – Но я бы на твоем месте не стал этого делать.

Слышу собственный голос будто со стороны – холодный, властный, с нотками той же жестокости, что присуща моему отцу. Это его тон, его манера говорить с теми, кого он считает ниже себя.

И что самое страшное – мне это нравится. Чувствую, как по венам растекается ледяная сила.

– Ты мне угрожаешь? – его лицо искажается от ярости, но в глазах читается нечто иное. Страх. Он знает, кто я, точно знает. Знает, на кого я похож и чей я сын. – Ты не понимаешь…

– Не угрожаю. Предупреждаю, – отвечаю, глядя ему прямо в глаза. – София больше не твоя. Она сделала свой выбор. И если ты продолжишь ее преследовать, если хоть пальцем ее коснешься… – замолкаю, позволяя ему самому додумать, что с ним будет.

Он смеется, но в его смехе нет веселья – только злость и горечь.

– Думаешь, она с тобой надолго? Думаешь, ты ей нужен? – его взгляд скользит по мне оценивающе. – Наиграешься и бросишь. Я знаю, кто ты.

Это признание не удивляет. Я ожидал этого – фамилия моего отца открывает многие двери и закрывает рты тем, кто слишком много говорит. Но и слухи обо мне ходят не совсем приятные.

– Мне плевать, что ты думаешь, – качаю головой. – Мне важно только то, что думает она. А она выбрала меня.

– Она вернется, – голос Романова снижается до шепота, но в нем уже меньше уверенности. – Когда ты наиграешься и бросишь ее, я буду рядом. Утешу, заберу назад. Потому что она знает, что моя – всегда была и будет.

– Уже нет, – говорю твердо, делая шаг к нему. Чувствую, как внутри поднимается волна ярости – чистой, незамутненной, такой же, как у отца, когда он теряет контроль. Это пугает меня, но и придает сил. – Она больше не твоя. И никогда не будет. И если ты этого еще не понял, то я могу объяснить более… наглядно.

Мы стоим почти вплотную, два хищника, готовых разорвать друг друга на части. В моей голове вспыхивают образы – как я бью его, как он падает, как я наслаждаюсь его болью и унижением.

Эти мысли такие яркие, такие знакомые… такие отцовские. Но я не сделаю этого – не здесь, не сейчас. София не простит мне, если я опущусь до драки с ее бывшим. И потом, он того не стоит.

– Она слишком хороша для тебя, – выплевывает Андрей, отступая. В его глазах читается понимание – он знает, на чьего сына нарвался, знает, что ничего не сможет сделать мне или моей репутации. Его злость смешивается с осознанием бессилия. – Слишком хороша для сынка Александра Шульца, который даже не знает, во что ввязался. А ведь папа может не одобрить выбор.

Он произносит имя моего отца с тем же страхом и трепетом, что и все остальные. И это дарит мне странное удовлетворение.

– В этом мы согласны, – киваю. – Она слишком хороша для нас обоих. Но выбрала она меня. И я буду заботиться о ней лучше, чем ты когда-либо мог.

Не могу сказать, откуда у меня такая уверенность, но это истина.

Андрей открывает рот, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Его лицо застывает маской неприязни, презрения, зависти. Он разворачивается и уходит, и я позволяю ему уйти. Но знаю – это не конец. Такие, как он, не сдаются так просто. Он будет ждать, выжидать, искать слабину. Ждать, когда я «наиграюсь», как он выразился. Но я буду готов. И я никогда не «наиграюсь» Софией.

Возвращаюсь в машину, делаю глубокий вдох. Руки дрожат – не от страха, а от сдерживаемого гнева. Хотелось разбить его холеное лицо, вбить его самомнение ему же в глотку. Почувствовать, как ломаются под ударами кости и рвут кожу.

Но я не мог этого сделать – не из-за того, что боялся, а из-за нее.

В зеркале заднего вида ловлю свое отражение и на мгновение столбенею – лицо