Будет больно - Ольга Дашкова

На следующем мы в кафе – он наклоняется через стол, берет мою руку в свою. Еще несколько снимков – все безобидные, но вместе они рассказывают историю, которую невозможно отрицать.

Развернув письмо, пробегаю глазами по тексту: «Уважаемый Платон Викторович, считаю своим долгом сообщить, что преподаватель кафедры иностранных языков София Валерьевна Романова состоит в сексуальной связи со студентом Арнольдом Шульцем. Прилагаю доказательства неподобающего поведения…»

Дальше читать нет сил. Поднимаю глаза на Голубева, который наблюдает за мной с нескрываемым интересом.

– Платон Викторович, я…

– Не утруждайтесь отрицать, София Валерьевна, – он откидывается на спинку кресла. – Фотографии достаточно красноречивы. А я, должен признаться, всегда подозревал, что под вашей строгой учительской маской скрывается что-то… пикантное.

Его тон заставляет кожу покрыться мурашками. За время с Арнольдом я почти забыла, каково это – быть объектом неприятного внимания мужчины.

– Это личное дело, – говорю твердо, хотя внутри все дрожит.

– Боюсь, что нет, – покачивает головой Голубев. – Роман преподавателя со студентом – это нарушение профессиональной этики. Повод для немедленного увольнения. Не говоря уже о том, что для Арнольда Шульца это может иметь… последствия.

Сердце пропускает удар.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, – Голубев растягивает слова, наслаждаясь моим беспокойством, – если станет известно, что он получал зачеты не совсем… академическим путем, это может повлиять на его диплом. Репутацию. Будущее.

Понимаю, к чему он клонит, и внутри закипает ярость.

– Арнольд – один из лучших студентов. Он закрыл все долги задолго до того, как между нами что-то началось.

– Докажите, – пожимает плечами Голубев. – В любом случае решение за мной. Я могу передать эти фотографии ректору… или могу их уничтожить.

Наступает пауза. В кабинете так тихо, что слышно тиканье часов на стене.

– Чего вы хотите? – спрашиваю напрямик, хотя уже знаю ответ.

Голубев улыбается.

– Вы красивая женщина, София. И я всегда… ценил ваши профессиональные качества. Думаю, мы могли бы найти компромисс. Взаимовыгодный.

Его рука скользит по столу, касается моих пальцев. Отдергиваю руку, как от огня.

– Вы предлагаете мне переспать с вами в обмен на молчание?

– Какие грубые формулировки, – он морщится. – Я бы назвал это… тесным сотрудничеством. Более личным, чем просто коллеги.

Во рту пересыхает. Не верю, что это происходит. Почти две недели счастья – и вот я снова в ловушке. Снова жертва.

Но ведь я изменилась, не так ли? Та София, которая была женой Андрея, может быть, и согласилась бы. Согласилась бы из страха, из желания избежать конфликта. Но я – уже не та женщина.

– Нет, – мой голос звучит неожиданно твердо. – Ответ – нет.

Голубев выглядит удивленным. Явно не ожидал отказа.

– Подумайте хорошенько, София Валерьевна. Вы рискуете не только своей карьерой, но и будущим вашего… молодого человека.

– Я все сказала.

Встаю, сжимая в руках проклятый конверт.

– Отдайте это, – Голубев протягивает руку. – Это теперь собственность университета.

– Нет, – кладу конверт в портфель. – Это мое доказательство того, что вы пытались меня шантажировать.

Его лицо искажается.

– Вы блефуете.

– Проверьте, – отвечаю спокойно, хотя сердце колотится так, что кажется, он должен это слышать. – Я напишу заявление об увольнении. По собственному желанию. Но если вы попытаетесь навредить Арнольду, я расскажу всем, чего вы от меня требовали.

Разворачиваюсь и направляюсь к двери, ожидая, что он окликнет меня, остановит. Но слышу лишь его сдавленное:

– Вы еще пожалеете, София Валерьевна.

Захлопываю за собой дверь и прислоняюсь к стене, пытаясь унять дрожь. Ноги подкашиваются, перед глазами плывут черные точки. Это Андрей, точно он. Отследил нас, нанял кого-то сделать фотографии. Но как низко нужно пасть, чтобы сделать такое?

Добираюсь до своей аудитории, захожу внутрь и закрываю дверь. Падаю на стул, выкладываю на стол конверт с фотографиями, достаю лист бумаги и ручку.

«Прошу уволить меня по собственному желанию…»

Рука дрожит, буквы получаются кривыми. По щекам текут слезы, но это не слезы отчаяния. Скорее облегчение.

Все закончилось. Андрею, наверное, кажется, что он победил. Но я чувствую странную легкость. Я больше не боюсь. Он может отнять у меня работу, может попытаться разрушить мою репутацию, но он не сможет отнять у меня то, что я чувствую рядом с Арнольдом. Ту новую себя, которую я только начинаю узнавать.

Перечитываю написанное, чувствую странное удовлетворение – словно закрываю какую-то главу своей жизни. Да, я теряю работу. Да, впереди неизвестность. Но почему-то это не пугает так, как должно бы. Наберу переводов, репетиторство, с голоду не помру.

Скрип двери заставил вздрогнуть. Поднимаю голову, готовая увидеть Платошу, мать его, Голубева, но на пороге Арнольд. Его глаза как два ледяных озера, в которых плещется тревога, смешанная с яростью. Он замирает, сканируя пространство, и его взгляд цепляется за конверт с фотографиями, за мое заплаканное лицо, за дрожащие руки.

– Софи, – произносит мое имя так, словно это молитва и проклятие одновременно.

Пересекает аудиторию в несколько широких шагов, опускается передо мной на корточки, но не прикасается – просто смотрит, изучает лицо, и от этого взгляда внутри все переворачивается.

– Кто? – единственное слово, которое он произносит, но в нем столько ледяной ярости, что кожа покрывается мурашками.

– Арни, я…

Пальцы касаются моей щеки – обжигающе-холодные. Это прикосновение контрастирует с напряжением, исходящим от его тела, с той сдерживаемой яростью, которая таится в зрачках.

– Скажи мне, – шепчет он, а по моей спине бегут мурашки.

Рассказываю все. О фотографиях, о письме, о мерзком предложении Платоши. С каждым словом его лицо становится жестче, оно будто высечено из мрамора. Только глаза выдают бурю эмоций – в них такая тьма, что становится страшно.

– Я убью их обоих, – произносит он так буднично, словно говорит о погоде, и я верю – он способен на это.

– Не надо, – мои пальцы касаются его губ, пытаясь остановить эти страшные слова. – Я просто уйду. Найду другую работу.

Его рука перехватывает мою, он прижимается губами к моим пальцам, и этот жест – такой нежный, такой противоречащий всему его напряженному виду – ломает что-то внутри меня.

– Никто, – шепчет он между поцелуями моих пальцев, – никто не смеет так с тобой обращаться. Ни он, ни твой бывший. Никто, Софи.

В его голосе столько боли, столько ярости, что я не выдерживаю, обнимаю его лицо ладонями.

– Я в порядке, Арни. Правда. Как будто… как будто наконец свободна.

Он смотрит на меня так, словно видит впервые, а потом его губы растягиваются в улыбке – немного кривой, немного больной, но такой настоящей, что сердце пропускает удар.

– Ты… – он качает головой, подбирая слова, – ты как солнце, Софи.