Невидимка для босса - Ольга Граф

с чудовищной силой бросило влево. Моё тело, не пристёгнутое по старой, глупой привычке (кто в лесу пристёгивается?), рвануло вперёд, к лобовому стеклу, а затем в сторону, к его креслу.

Я не успела даже вскрикнуть. Только увидела, как его правая рука взмывает — не к рулю, уже бесполезному, а ко мне. Она не легла — она врезалась мне в грудь, жёстко, почти болезненно, всей силой своей мускулистой, тяжёлой руки, припечатывая меня к спинке кресла. Его ладонь, огромная и горячая, охватила мою ключицу, пальцы впились в плечо, становясь живым, неумолимым ремнём. Всё его тело в этот миг напряглось, как тетива, приняв на себя инерцию моего броска.

Грохот. Скрежет металла. Звон бьющегося стекла где-то сзади. И тишина. Глухая, оглушающая тишина, в которой только свистело в ушах и бешено, молоточками, стучало сердце — моё и, кажется, его.

Машина встала. Носом в кустарник у края обрыва. Мотор захлебнулся и умер. Панель приборов мигала аварийкой, бросая в салон тревожные оранжевые всполохи.

В этой внезапной, воющей тишине его голос прозвучал хрипло, сдавленно, но абсолютно чётко:

— Ты жива? — В этом вопросе не было паники. Была сталь. Была потребность знать. Сейчас.

Я попыталась вдохнуть. Воздух прошёл со скрипом. Всё тело дрожало мелкой, частой дрожью, как струна.

— Да… — прошептала я, и голос мой был чужим, разбитым. — Ты?..

— Цел, — отрезал он. Но в его коротком ответе я услышала напряжение, боль, которую он тут же заглушил.

Мы замерли. Его рука всё ещё лежала на мне. Не как жест заботы. Не как нечто романтическое. Это был акт владения, защиты, инстинкта. Его ладонь, прижимающая меня, была твёрдой, неумолимой и невероятно горячей даже через толстый слой моей куртки. Он не убирал её, будто проверяя, цела ли я на ощупь, будто не доверяя моим словам. Его пальцы слегка сжали моё плечо — не больно, а… подтверждая.

И в свете мигающей аварийки я увидела его лицо. Бледное. Напряжённое. На лбу, у виска, выделялась тонкая, тёмная линия — порез от осколка или удара. По скуле стекала единственная капля крови, чёрная в этом свете.

— Я испугался, — сказал он тише, почти в пространство между нами. И это признание прозвучало страшнее любой бравады.

Моё сердце, ещё не придя в себя от удара, совершило новый, дикий кульбит. Я посмотрела на его руку, всё ещё пригвождающую меня к месту, на эту каплю крови на его лице — на доказательство его уязвимости.

— Я тоже, — ответила я, и слова пошли сами, без цензуры, вырываясь из самого тёмного, спрятанного угла. — И… не за себя.

Он медленно, очень медленно повернул ко мне голову. В его глазах, отражающих оранжевые вспышки, бушевала целая буря — шок, адреналин, ярость на ситуацию, и что-то ещё… что-то невероятно интенсивное, сфокусированное только на мне. Его взгляд упал на мои губы, потом снова вонзился в глаза, будто ища там подтверждение, расшифровку моих слов.

Он не сказал ничего. Просто смотрел. А его большой палец на моей ключице начал совершать едва уловимые движения — не поглаживание, а скорее ритмичное, тяжёлое надавливание, будто отбивая такт нашего общего, бешеного пульса.

И в этой разбитой машине, на краю тёмного обрыва, посреди нигде, напряжение между нами не рассосалось. Оно взорвалось. Превратилось в нечто плотное, густое, сладкое и смертельно опасное. Воздух перестал поступать в лёгкие. Всё, что было — это его рука, его взгляд, эта капля крови и тишина, которая уже не была тишиной ожидания удара.

Она была тишиной перед прикосновением.

Глава 14. Точка невозврата

Кровь на его виске я заметила не сразу.

Только когда он вышел из машины разбираться со вторым водителем. Стоял под фарами, говорил по телефону — спокойно, жёстко, продавливал ситуацию, хотя сам только что чудом не убился. И только когда свет упал под нужным углом, я увидела эту тёмную полоску, тянущуюся от виска к скуле.

Одна капля. Медленная. Чёрная в темноте.

Я смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Потому что это было первое доказательство того, что он вообще живой. Не стратег. Не Вяземский из журналов. Человек, у которого идёт кровь.

Он стоял, говорил с тем мужиком, и только желваки ходили под кожей — единственное, что выдавало, чего ему стоило это спокойствие.

Я сжимала пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь. Колени тряслись так, что зубы стучали. Не от холода. От адреналина, который всё ещё гулял по крови, отказываясь рассасываться.

Он вернулся в машину, сел, и первое, что сделал — посмотрел на меня. В упор. Долго. Слишком долго. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах, опустился к губам, снова вернулся к глазам. Будто проверял, точно ли я цела. Будто не верил своим глазам.

— Ты как?

Голос жёсткий, но рука, которой он потянулся к моему плечу, дрогнула. Он отдёрнул её сразу, будто обжёгся.

— Я в порядке.

— Я видел, как тебя бросило.

— Но ты поймал.

Я сказала это и сразу пожалела.

Потому что повисла тишина. Та самая, после которой уже ничего не будет как прежде. Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное. Что-то слишком честное. Что-то, что нельзя говорить людям, которые друг другу никто.

— Ты испугалась не за себя, — сказал он тихо. — Ты сказала.

Вот чёрт.

— Забудь, — ответила я, чувствуя, как горят щёки. — Адреналин. Стресс. Гормоны.

— Гормоны, — повторил он, и в голосе появилась эта проклятая усмешка. — Значит, дело в гормонах.

— Тебе бы свои проверить.

— Я проверю. Обязательно.

Он завёл машину, и мы поехали дальше.

Второй водитель остался ждать гаишников — обычный мужик лет пятидесяти, бледный, испуганный, виноватый ровно наполовину. Не опасный. Кирилл всё решил за пять минут. Слишком быстро. Слишком собранно для человека, который только что чуть не разбился насмерть.

В машине повисла тишина. Не та, прежняя, электрическая. Другая. Та, после которой уже не притвориться, что ничего не было.

Я смотрела в окно на бегущие мимо сосны и пыталась успокоить дыхание. Не получалось. Всё тело трясло мелкой, противной дрожью. Не от страха. От того, как он на меня смотрел. От того, как его рука в последний момент врезалась мне в грудь, припечатывая к креслу, живым ремнём, твёрдым и горячим. Я до сих пор чувствовала это место — там, где его пальцы сжимали мою ключицу. Горело. Пульсировало. Не давало забыть.

— Ты теперь будешь проверять, дышу ли я каждые пять минут? — спросила я, чтобы сбить напряжение.

— Пока не убежусь, что