Невидимка для босса - Ольга Граф

Я с силой захлопнула молнию на сумке, звук шипящий, окончательный, и повернулась к нему, приняв вызов.

— Ты.

Он не улыбнулся. Его взгляд стал тяжёлым, изучающим.

— Это не новость.

— Для меня — новость, — бросила я, чувствуя, как горит лицо. — Я не рассчитывала, что ты окажешься таким.

— Каким? — Он сделал едва заметный шаг вперёд, сокращая дистанцию. Воздух снова загустел.

— Живым, — выдохнула я. — Это нарушает все расчёты. Вносит переменные. Мешает.

Усмешка тронула уголки его губ, но глаза оставались серьёзными, почти тёмными.

— Я редко мешаю чужим расчётам, Марта. Обычно я их либо принимаю, либо… ломаю.

— Значит, мне «повезло» попасть в исключение.

— Значит, нам обоим.

Мы вышли из дома вместе, и ночной воздух ударил в лицо, как ледяное полотенце. Он был пронзительно чистым, пахнущим хвоей и мокрым асфальтом. Выдох, превратившийся в облачко пара, стал первым честным моим действием за последний час. Кирилл взял мою сумку — его пальцы на мгновение коснулись моих, шершавая подушечка большого пальца скользнула по костяшкам, — и легко закинул её в багажник «Lexus». Потом достал телефон. Экран осветил его лицо снизу, выхватывая жёсткие скулы, тень ресниц.

— Секунду.

— Конечно, — кивнула я, прислонившись к холодному боковику машины. — Мир подождёт, пока ты отдашь распоряжения своей Людмиле Сергеевне. Она, кстати, спит? Или у неё дежурство круглосуточно?

— Она спит тогда, когда я ей разрешаю, — парировал он, не отрываясь от экрана. Его большие пальцы быстро бегали по стеклу. Я видела текст: «Людмила Сергеевна, выезжаю. На вечер — полный аутизм. Никаких звонков. Сводка к 8:00 на столе. Всё срочное — через Петрова. К.В.»

Без «пожалуйста». Без «спасибо». Чётко. Ясно. По делу. И в этом была своя дикая, необъяснимая надёжность.

Телефон в глубине моей сумки тихо, но отчётливо завибрировал.

— Она у тебя надёжная, — констатировала я, и в голосе прозвучала странная, непрошенная нота чего-то вроде… зависти? К этой чёткости? К этой предсказуемости?

— Да, — коротко кивнул он, открывая мне пассажирскую дверь. — С ней спокойно.

Эти слова кольнули острее и неожиданней, чем должно было. Спокойно. Какое роскошное, недостижимое слово.

Мы тронулись. Домик, этот карточный домик временного перемирия, поплыл в чёрной глади зеркала заднего вида и растаял в темноте. А с ним уплывало и это дурацкое, щемящее чувство защищённости, которое я здесь, против воли, нашла. Дорога впереди была чёрным бархатным шнуром, натянутым меж сосен. Длинные щупальца фар выхватывали из мрака куски асфальта, блестящего от влаги, стволы деревьев, мелькающие, как частокол. И в салоне, пахнущем кожей и его парфюмом с нотками бергамота и сандала, стало тесно. Не от недостатка места. От избытка невысказанного. От напряжения, что висело между нами плотной, наэлектризованной тканью.

Мой телефон лежал в кармане куртки на коленях. Молчал. Мёртвым, холодным грузом.

И это молчание было хуже любых угроз. Хуже писем, хуже намёков. Это была тишина перед выстрелом. Я ловила себя на том, что каждый нерв в теле насторожён, ждёт. Ждёт вибрации, сигнала, удара. Аноним исчез. Затих. Но его присутствие ощущалось в каждом повороте головы, в каждой тени за окном. Он был где-то там, в этой ночи. И от этого по спине полз ледяной, липкий холод.

— Ты слишком тихая, — его голос разрезал тишину, как нож. Он не смотрел на меня, руки в положении «без десяти два» крепко держали руль.

— Думаю, — бросила я в окно.

— Это редко заканчивается хорошо.

— Для кого? — я повернула голову к нему.

— Для меня, — он на секунду встретился со мной взглядом. В свете приборной панели его глаза казались бездонными. — Обычно после таких раздумий ты начинаешь кусаться. Причём метишь в самые больные места.

— Я берегу силы.

— Для чего? — Он вернул взгляд на дорогу.

— Для тебя, — сказала я тихо, почти шёпотом, но отчётливо.

Он слегка дрогнул, его пальцы сильнее сжали кожаную оплётку руля.

— Опасно, Марта.

— Ты первый начал.

— Поцелуем? — в его голосе снова зазвучал тот самый, опасный полутон.

— Нет. Тем, что перестал быть удобной картинкой. Стал живым. А с живыми… с живыми всегда опаснее.

Дорога круто пошла в гору, сужаясь. За окном поплыл настоящий, непроглядный лесной мрак. Сумерки окончательно сгустились в ночь, и стёкла превратились в чёрные зеркала, где отражались лишь бледные силуэты наших лиц.

— Ты понимаешь, что всё это было не по плану? — спросила я, глядя на его отражение. — Ни этот выезд. Ни… что было в доме.

— Я не люблю планы, которые не ломаются, Марта, — ответил он, и в отражении я увидела, как напряглась его челюсть.

— Лжёшь, — парировала я безжалостно. — Ты обожаешь свои планы. Ты в них купаешься.

Он на секунду задумался, и тень улыбки скользнула по его губам.

— Хорошо. Признаю. Я не люблю, когда их ломает кто-то другой. Кроме меня.

Я усмехнулась — сухо, беззвучно.

— А я не люблю мужчин, которые уверены, что контролируют каждый чих во вселенной. Это скучно. И… жутко.

— Тогда тебе со мной определённо не повезло.

— Тогда, — заключила я, отворачиваясь к тёмному окну, — нам обоим не повезло.

На подъёме он потянулся к телефону, лежавшему в подстаканнике. Экран вспыхнул, ослепив синевой.

— Навигатор глючит. Обновляю карту.

— Ты вообще уверен, что знаешь дорогу? — в моём голосе прозвучала лёгкая, но настоящая тревога. За окном не было ни души. Ни огней. Только стена тёмных стволов да извилистая лента асфальта, уходящая вверх, в непроглядную тьму.

— Я уверен, что мы доедем, Марта, — сказал он с той непоколебимой, тихой уверенностью, которая могла и обнадеживать, и бесить одновременно.

И в этот момент — в этот самый миг, когда его слова ещё висели в воздухе, — это случилось.

Из-за поворота, слева, из чащи, вырвалась тень. Большая, тёмная, мелькнувшая в луче фар на долю секунды. Лось. Исполин, с мощными рогами, застывший в столбе света, как прикованный, его огромные, тёмные глаза отражали свет безумным, ослеплённым блеском.

Время замедлилось, расползлось как смола.

— Чёрт! — это было не слово, а хриплый выдох, полный чистой животной ярости и ужаса.

Руки Кирилла взметнулись на руле, совершая молниеносный, отчаянный манёвр — не в сторону животного, а от него, вправо, к обочине, пытаясь проскочить. Шины завизжали в смертельной агонии, сорвавшись в юз. Резина рвала асфальт, и едкий запах гари ворвался в салон. Мир за окном превратился в бешеный карусельный вихрь мелькающих стволов и ослепительных фар.

И тогда — удар.

Не лобовой, не сзади. Боковой, страшный, глухой. Мы зацепили задним крылом за что-то твёрдое, возможно, за валун у обочины, или за пень. Машину дернуло, её задняя часть взметнулась, а затем