Невидимка для босса - Ольга Граф

— Это надолго.

— Я умею ждать.

— Контроль — твоя единственная форма нежности?

Он резко повернул голову. В свете приборной панели его глаза казались чёрными.

— Нежности?

— Ну да. Когда человек переживает, он как-то это проявляет. Ты — проверяешь пульс.

Он смотрел на дорогу. Молчал долго, так долго, что я уже решила — не ответит. Потом сказал:

— А ты предпочитаешь, чтобы тебе врали, что всё хорошо, когда у тебя трясутся руки?

Я замолчала.

Потому что это было попадание. Прямое. В десятку.

Я действительно ненавидела эту ложь. Эти дежурные «всё нормально», когда внутри всё разрывается на части. И он каким-то чёртовым образом это понял. Считал. Увидел.

— Ты слишком много видишь, Марта.

— Это проблема?

— Это опасно.

— Для кого?

— Для нас обоих.

Я смотрела на его профиль, вырезанный из темноты. Челюсть сжата, губы в тонкую линию. Но в голосе — что-то живое. Настоящее. То, что он прятал ото всех, включая, наверное, самого себя.

— Кирилл.

— М?

— Ты правда испугался?

Пауза. Длинная. Тягучая, как смола.

— Да, — сказал он тихо. — Правда.

И это слово весило больше, чем всё, что он говорил мне за последние дни.

Мы ехали молча. Я смотрела, как его руки лежат на руле. Уверенно. Спокойно. Пальцы длинные, сильные, с аккуратными ногтями. Без кольца. Без часов. Без ничего лишнего. Я вдруг поймала себя на том, что хочу прикоснуться к ним. Просто провести пальцем по костяшкам, почувствовать тепло. Отдернула взгляд, уставилась в окно.

Что со мной происходит?

Мы въехали на заправку, когда стрелка бензина уже нервно дёргалась возле нуля. Свет резанул по глазам — яркий, белый, беспощадный. Я вышла из машины и вдохнула ночной воздух полной грудью. Пахло бензином, жареным тестом и дешёвым кофе. Обычная трассовая заправка. Фуры. Дальнобойщики. Уставшие продавщицы в синих форменных жилетках. Где-то лаяла собака. Из динамиков лилась старая попса.

Здесь не место Вяземскому.

Но он стоял рядом. Расстёгнутая куртка, светлая рубашка, одна пуговица болталась — наверное, когда меня ловил, оторвалась. Волосы взлохмачены, на виске запёкшаяся кровь, под глазами тени.

Он выглядел… живым. Настоящим. Таким, каким его никто никогда не видел.

— Ты как ходячий ёршик, — сказала я, пряча смущение за привычной дерзостью. — Встрепанный мальчик.

— Встрепанный мальчик, — повторил он. — Меня так ещё не называли.

— Всё когда-то впервые.

— Это точно.

Мы пошли к кассе. Он открыл передо мной дверь — автоматически, даже не задумываясь. Эта привычка к контролю, к заботе, вшитая так глубоко, что он сам её не замечал.

Внутри пахло сосисками и выпечкой. Желтоватый свет, липкий пол, пластиковые столики.

— Если ты сейчас откажешься от хот-дога, я тебя разлюблю, — сказала я.

Он посмотрел на меня. Уголок губ дёрнулся.

— Ты уже?

Я зависла.

— Что?

— Ты уже разлюбишь? Или ещё нет?

Сердце пропустило удар. Дурацкое, старое, наивное сердце, которое давно должно было понять, что с такими мужчинами опасно даже шутить.

— Не проверяй, — ответила я.

Он усмехнулся. По-настоящему, тепло, будто я сказала что-то смешное.

— Два хот-дога, — сказал он продавщице. — С горчицей и кетчупом.

— Откуда ты знаешь, что я люблю с кетчупом?

— Ты выглядишь как человек, который любит кетчуп.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

— Навязчивое.

— Профессиональное.

Мы взяли хот-доги и сели за пластиковый столик у окна. Я смотрела, как он жуёт. Вяземский ест хот-дог на заправке. Если бы его инвесторы видели. Если бы Людмила Сергеевна видела. Если бы кто-нибудь вообще видел этого человека — не с экрана телефона, не в костюме за переговорным столом, а вот так, с кетчупом на подбородке, уставшего, взлохмаченного, живого.

— Что? — спросил он, заметив мой взгляд.

— Ничего. Просто запоминаю.

— Зачем?

— Для чёрного дня. Чтобы шантажировать.

— Чем?

— Тем, что Вяземский ест хот-дог. Это разрушит твой имидж.

— Мой имидж переживёт хот-дог.

— А кетчуп на рубашке?

— Тем более.

Он засмеялся. Коротко, хрипло, но по-настоящему. И в этот момент кетчуп капнул с хот-дога прямо ему на грудь. Ярко-красное пятно расползлось по светлой ткани.

— Ой, — выдохнула я.

Он посмотрел вниз. Потом на меня.

— Ты специально?

— Я вообще-то сижу на расстоянии. Это твоя неуклюжесть.

— Моя неуклюжесть?

— Да. Вяземский, король переговоров, не справился с хот-догом.

— Я отвлёкся.

— На что?

— На тебя.

Я открыла рот и закрыла. Слова кончились.

Он улыбнулся. Не усмехнулся — улыбнулся. Как нормальный человек. Как тот, кем он был до того, как стал Вяземским. До того, как научился прятать всё живое под семью замками.

Я потянулась к нему с салфеткой.

— Давай я.

Он не двинулся.

Я прикоснулась к его рубашке. Промокнула пятно. Под тканью чувствовалось тепло его тела, твёрдые мышцы, ритм дыхания, который вдруг сбился, участился.

Мои пальцы замерли.

Я смотрела на свою руку у него на груди и не могла пошевелиться. Слишком близко. Слишком интимно. Слишком правильно.

Там, под тканью, билось его сердце. Я чувствовала его через свои пальцы. Часто. Сильно. Неровно.

Потом подняла глаза.

Он смотрел на меня. В упор. Не отрываясь. В его взгляде было что-то такое, от чего внутри всё сжалось в тугой узел. Голод. Нежность. Страх. Желание. Всё сразу.

— Марта, — сказал он тихо. Очень тихо. Так, что я скорее угадала по губам, чем услышала.

Я отдёрнула руку.

— Прости. Я…

— Не извиняйся.

Он взял салфетку сам. Вытер остатки. Но взгляд не отпускал. Смотрел так, будто видел меня впервые. Будто я была не я, а кто-то другой. Кого он искал всю жизнь.

Я не выдержала первой.

— Нам нужна картинка.

— Какая картинка?

— Для легенды. Мы же на задании.

Он смотрел непонимающе. Я достала телефон, встала, отошла на шаг.

— Улыбнись, Вяземский. Ты ешь хот-дог на заправке. Это исторический момент.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Я щёлкнула. На фото он получился растерянным, с хот-догом в одной руке, с салфеткой в другой, на рубашке пятно, волосы дыбом. И улыбается. Чуть-чуть. Самую малость. Но улыбается.

— Это для архива, — объяснила я, убирая телефон. — Чтобы потом пресс-служба не лепила тебе чужие лица. Будет доказательство, что мы действительно были вместе.

— Ты думаешь как стратег.

— Я думаю как человек, который не хочет выглядеть дурой.

Он встал.

— Я заплачу. Идёт?

— Идёт.

Он ушёл к кассе. Я осталась одна за столиком. Смотрела на фото в телефоне. Потом открыла чат.

Пальцы дрожали, когда я печатала. Я знала, что играю с огнём. Знала, что он может что-то заподозрить. Но остановиться не могла. Этот кайф — быть так близко, быть невидимой, дёргать за ниточки — он был сильнее страха.

Людмила Сергеевна: Фото получено. На будущее — избегай кетчупа на светлой рубашке. И да, инвесторы