Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

– Светлоголовый. Как попал-то сюда? Заблудился? Ты это… Если доберешься до последнего этажа, попроси Белую птицу, пусть внучок мой меня помянет. На могилку сходит, ни разу не был.

Я кивнул и пошел к пролету лестничной клетки, ведущей вверх.

– Стой! – снова крикнула Цербер.

Она приблизилась и… выстрелила! Ржавый болт отскочил от браслета с номером и упал на бетонный пол.

– Труд освобождает.

Глава 7. Лю лю Машуля

Я поднялся по лестнице, прошел мимо строительных лесов, забытых банок с краской – в подъезде был ремонт – и через фанерную дверь вышел на железную лестницу. Ту самую, которую видел снаружи. На меня пахнуло жаром Адской планеты. Глаза заволокло едким дымом, который валил из печной трубы. Я стоял на квадратной площадке из железных труб перед дверью, под моими босыми ногами плыли огни Демонополиса – Восьмиэтажка поднялась довольно высоко. Я толкнул хлипкую дверь, не заперто. Достал из кармана треников ключ и задрал голову. Надо мной нависал серый дом с квадратами одинаковых дверей. Я преодолел один пролет и осторожно дернул за ручку двери следующего этажа. Она была заперта – но стоило хотя бы попробовать. Я спустился, постоял немного перед дверью и вошел внутрь.

Что угодно я ожидал увидеть на Первом этаже симулятора Ада: курящую яму, ледяную пустыню, горящий лес, – но только не то, что увидел. Это была… почта! Кондовое советское учреждение, от одного вида которого у меня отчего-то засосало под ложечкой. За стойкой, к которой тянулась очередь из темных печальных теней, сидели анубисы с шорами на глазах, похожие на тех, из пустыни, но в форменных костюмах работников Почтамта. В центре стоял стол, возле которого расположились стойки с почтовыми открытками из семидесятых: с цветами, белками и зайцами, которые несут наряженную елку. Тени сидели и за столом – заполняли бумаги. Окна были заклеены, некоторые стекла выбиты, по другим ползла паутинка трещин.

Что-то смущало. Я посмотрел внимательнее на тени, стоящие в очереди. Ни у одной из них не было лица, лишь смазанное серое пятно. Я инстинктивно схватился двумя руками за свое, и понял, что и у меня нет лица тоже.

За стойкой, где выдавали письма и посылки, я заметил прилавок. Печенье в яркой упаковке, сгущенка с сине-белой этикеткой, копченая колбаса, чулки, чай со слоном, кофе в банках – дефицит семидесятых. На каждом товаре – ценник, но прочитать его я не мог. Я вспомнил кофейный запах, когда только отрываешь фольгу от банки, волшебный, пьянящий. За чашку кофе я бы отдал сейчас ключ от следующего этажа! По сравнению с жаждой кофе даже потеря лица не казалась такой значительной.

Анубис у входа повернул ко мне морду добермана, нажал на кнопку терминала регистрации и протянул талон. Я посмотрел на него и понял, откуда было то нехорошее предчувствие, когда обнаружилось, что я потерял смартфон: я не мог различить ни единой буквы и цифры. Без демонского смартфона и кваса я снова не мог читать. И потерял лицо.

Слово из двух букв выплыло из-за желтых облаков во всей красе. Я вспомнил вкус кваса и из чего его делали, и меня чуть не вывернуло наизнанку – нет, уж лучше так. По краешку сознания прошла мысль, новая в моем посмертном состоянии. Я выбрался из Коридора Вечности, вылез из сумки доставщика и ядовитого озера, преодолел полосу препятствий Демонополиса. И в Восьмиэтажке как-нибудь выживу. Я почувствовал спокойную уверенность того, кто преодолел часть отмеренного ему пути.

Я посмотрел на электронное табло на стене, черное, словно сломанное, потом на свой талон, пытаясь запомнить таинственную вязь иероглифа, который ровным счетом ничего для меня не значил. Стоять в общей очереди я не видел смысла, и потому присел на стул, ожидая оповещения на табло о своей посылке. Из-за стойки с товарами вышел анубис с бумагой в руке. Он отдал бумагу первой тени в очереди, и каждый заблудший принялся ставить на ней свою подпись, положив лист на спину впереди стоящего.

Когда лист дошел до меня, я взял ручку, привязанную к столу, думая лишь о том, как же смогу его подписать, если и писать-то не умею. Из-за разбитого окна послышался крик петуха. Услышать его в Демонополисе было настолько странно, что я выронил ручку.

– Не советую, – подал голос парень, сидящий на соседнем стуле. – Подписав анонимку, ты продлеваешь свой срок на этом этаже. Так и останешься анонимом без лица. Никогда не получишь посылку.

Лица у него не было, как и у других теней этажа. Одет в рубашку и стильные джинсы, на ногах белые кроссовки. Из-за этих его кроссовок или из-за чего-то еще, но почудилось мне в нем что-то родное, как будто я встретил соседа, одноклассника. Как будто он свой в доску.

– Что в посылке? – спросил я.

– Новое лицо, конечно.

– Как купить тут чашку кофе и печенье? Что продать? Душу? – усмехнулся я.

– Тут как в тех магазинах «все по десять», помнишь? На все одна цена. Тридцать сребреников. Либо лицо.

– И берут?

– Расхватывают. Только вот свою посылку тут на моей памяти никто так и не получил.

Так значит, кара за предательство – потеря лица и вечное ожидание?

– Настоящая жесть в другом, – сказал он. – В том, от чего ты не захочешь остаться тут ни на минуту. Предпочтешь смерть.

– В чем же?

Он не ответил, уткнувшись в форму, которую заполнял. Я с завистью смотрел, как он лихо рисует закорючки на листке, и думал, как же этот парень может их рисовать, а я смотреть, как он это делает, если ни у него, ни у меня нет глаз? И как мы могли говорить без рта, слушать без ушей? Я отвел взгляд, которого не было, от неприветливого нового знакомого и замер. Рядом со мной стоял человек в идеально скроенном костюме в стиле ретро. Он не был тенью, и у него было лицо! Голубые глаза, правильные черты, темные волосы. На носу пенсне, вокруг запястья намотаны четки. Человек отошел от стола и поманил меня. Я настолько удивился, что поднялся с места, и, как змея за факиром, потянулся за ним. Он зашел за стойку с товарами, каждый из которых стоил тридцать сребреников, – за ней оказалась дверь. Я следовал за ним, и чем дальше шел, тем более скверно становилось у меня на душе. На нее опускалась чернота. Повода для этого вроде и не было, но я с трудом