Windows. Окна Большого города - Марина Николаевна Белкина

– А что за скандал? Я не слышал, много работы, – сказал я.

– Говорят, он спал с приемной дочерью, когда она была еще маленькой.

– Мамин муж тоже спал со мной, когда я была еще маленькая, – вдруг сказала Машуля, которая решила поддержать беседу.

Алина застыла с меню в руках.

– Правда? – пробормотала она.

– Машуля плакала. И мама плакала и била Машулю.

Алина сделала большие глаза, и, судя по тому, как конвульсивно дернулся Коля, пнула мужа под столом.

– Какая красивая музыка! Машуля хочет танцевать.

Машуля вскочила, вскинула руки и начала извиваться в такт мелодии, звучавшей в ресторанчике. У нее на спине виднелась необрезанная бирка…

Я высадил ее возле ее дома, помахал рукой и дал по газам. А потом распотрошил смартфон и выбросил сим-карту.

Я молчал, глядя на безликую очередь предателей, тянущуюся к стойке.

– В жизни я не испытывал такого испанского стыда! А что бы ты сделал на моем месте?

– Парень с деньгами, молодой, красивый, – с сомнением добавил я, посмотрев в его размытое лицо. – Вокруг полно девушек. Зачем тебе была нужна она?

– Она испытывала оргазм четыре раза за акт.

– Ну и тварь же ты, – сказал я.

– Я испытывал тогда пьянящее чувство, как нищий, который пришел в разгромленный супермаркет во время войны. Бери что хочешь, – и ничего не будет. Дурочка, за которую некому вступиться, одна в большом городе. За которой никто не присматривает. Ничейная дурочка.

– И что потом? – тихо спросил я.

– Ее звали Настя. Набрел на ее страничку через общего френда и залип. Студентка последнего курса юрфака, ни дня не сидела на месте. Училась, встречалась с подругами, ходила по выставкам и на модные показы, занималась спортом и выкладывала в сеть подробный фотоотчет. Тонкая и легкая, словно воздушный шар, рвущийся из рук от порыва ветра. Смотри не упусти. Я с удивлением понял, что хочу Настю даже больше, чем сесть в кресло партнера. Не просто перепихнуться, а владеть ею, как коллекционер редкой антикварной вещицей.

Как-то мы гуляли в парке. Она остановилась возле яблони со спиленной веткой. Спил, как это стало модно в парках, украшала несанкционированная картинка от местных художников. Русалка с темными волосами и уплывающим взглядом голубых глаз.

– Этой русалке неплохо бы ходить на фитнес хотя бы пару раз в неделю, – рассмеялась Настя.

Она вынула из кармана своего бомбера телефон и сделала фото.

– Такие милые картинки, а их закрашивают. Зачем? Кому они мешают?

Через пару месяцев я сделал предложение. Мы купили кольца, репетировали первый танец молодых. Невеста решила не верить в предрассудки и, поддавшись на уговоры, отправила мне свое фото в свадебном платье. Платье кипело вокруг стройного стана Насти, как яблоневый цвет. Однажды утром я возвращался от Насти домой и услышал за спиной визг тормозов. Резко обернулся. Черный джип появился из ниоткуда. Я почувствовал боль в груди, словно она лопнула. Перед глазами возник образ Насти в свадебном платье, а потом яблоня с отрубленной веткой, которую поглотила темнота.

Лето ушло вместе с Кириллом. Жизнь Машули вошла в привычное русло. Она рисовала, километрами строчила сообщения в стареньком телефончике всем знакомым и не очень: «Привет! Как дела? Лю лю Машуля». Выходила на работу в секонд-хенд в свою смену. Ирина дарила Машуле платья, в которых чужие люди переживали ничего не значащие моменты своей жизни, шутила, а Машуля смеялась. Она вообще была тогда очень веселая. Все время смеялась, а потом вдруг застывала, уставившись в одну точку. И начинала тихонько плакать.

Ирина тормошила ее.

– Прекращай! Чего ты?

Машуля мотала головой и клала пухлую ладошку на грудь.

– Больно. Тут.

– Знаешь, что меня больше всего поразило тогда? – спросил парень без лица. – Не то, откуда вывернулся тот черный джип, похожий на катафалк. И не то, что в одно мгновение рухнула моя жизнь, которую я так кропотливо выстраивал по кирпичикам. Настя вышла замуж через четыре месяца после моей смерти. Четыре месяца! Ей сделали предложение, и она согласилась.

– Спрос порождает предложение, – попытался пошутить я.

– А ведь это она меня убила. После смерти я был в ее квартире и видел картину. Листок, прикрепленный кнопками к мольберту. Рисунок, выполненный углем. Черно-белые яблони в цвету, дорога и человек под колесами черной машины. Она написала эту картину и загадала, как желание.

– А все-таки кто-то за ней присматривал, – сказал я.

– За кем?

– За дурочкой.

– Это она привела меня сюда.

Он кивнул на окно с разбитым стеклом, на подоконнике которого стояла коробка, опутанная полосатой лентой. На ветру развевалась грязная занавеска.

– Она и сейчас здесь. Танцует на подоконнике в новом платье с биркой на спине, манит меня. Ты слышишь, как за окном кричит петух?

Он бросился к окну.

– Уходи отсюда! Убирайся!

Не справившись с замком, парень дернул на себя оконную раму, из которой с грохотом выпал на пол и разбился остаток стекла. Ни один человек в здании почты не обратил на это ровно никакого внимания, словно ничего странного не происходило. Все в порядке вещей. Ни одна заблудшая душа не повернула в его сторону своей безликой головы. Тут не было сочувствия, всем было безразлично. С безразличия начинается предательство.

Я смотрел, как парень стоит на подоконнике, опустив плечи и держась за раму разбитого окна, и думал: что такого, это всего лишь первый этаж. Я падал со стены Колизея, и ничего. Что с ним случится? Он уже умер. Перед глазами возникла девушка на ступенях высокой лестницы, в легких туфельках на ветру. Ледяной ветер развевает светлые волосы, она замерзла, нос покраснел, но она не уходит, все ждет чего-то. Я потряс головой, сбрасывая морок. И бросился к окну, на котором стоял тот парень. Человек. Я взглянул за окно и увидел колодец двора, смутно знакомого. Я раньше там бывал? Детскую площадку внизу огибала крошечная машинка – высоко, не первый этаж. В подъезд заходила пожилая женщина в мохеровом берете и болоньевом пальто, сухонькая, маленькая. Сердце сжалось, и я протянул руки к незнакомому парню, стоящему на подоконнике. И вдруг увидел, что у него зеленые глаза, нос с широкой спинкой и две макушки. Русые волосы. Наверное, в детстве они были совсем светлыми, а потом потемнели. И у него была мама, которая гладила его по этим светлым волосам, по голове с двумя макушками и думала: значит, будет две жены. Такая примета. Теперь уж не будет.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Кирилл.

Кирилл оперся на