Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

Я стояла у двери, сжимая руку Адиля. Сердце трепетало, ладони вспотели, а в голове было пусто — только гул, только дрожь, только осознание: сейчас произойдёт что-то очень важное для нас обоих. Что-то, чего мы хотели уже очень давно...

Адиль огляделся, задержал свой взгляд на кровати, потом снова повернулся ко мне. Протянул руку и коснулся моего лица. Кончиками пальцев — осторожно, будто я была сделана из тончайшего стекла. Провёл по щеке, по скуле, остановился на подбородке.

— Ты так дрожишь, — сказал он. — Боишься?

Я кивнула. Честно, не скрывая. От него мне совершенно нечего скрывать. Я вся перед ним была как на ладони.

— Я хочу тебя, — прошептала еле слышно. — Но я боюсь. Я не помню, какого это — когда хорошо. Я вообще не знаю, было ли у меня когда-нибудь это "хорошо"...

— Тогда давай узнавать это заново. Вместе.

Он притянул меня ближе, усадил на кровать. Я чувствовала тепло его тела через ткань одежды, и это тепло постепенно пробивало корку льда, которая сковывала меня изнутри.

Адиль обнял меня— бережно, но крепко. Прижал к себе, уткнулся носом в мои волосы. Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть в его руках, чувствовать его дыхание, его запах, его тепло.

— Ты пахнешь домом, — прошептал он. — Тем местом, где хочется остаться навсегда.

Я улыбнулась, уткнувшись ему в плечо.

— Ты пахнешь солнцем и ветром, — ответила я. — И немножко опасностью.

— Опасность — это по моей части. Но рядом с тобой я забываю, что она существует. А сейчас... Можно мне тебя поцеловать?

Вместо ответа я сама потянулась к нему.

Он целовал меня так, будто пробовал на вкус — верхнюю губу, нижнюю, уголок рта. Я отвечала неуверенно, робко, но с каждым мгновением всё смелее.

Его рука легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы. Он чуть откинул мою голову назад и поцеловал шею — туда, где билась жилка. Потом последовал поцелуями ниже. Медленно, не торопясь. Каждое прикосновение его горячих губ отзывалось во мне дрожью, но это была приятная дрожь — не страх, а предвкушение.

— Можно снять это? — спросил он, касаясь ворота моей кофты.

— Да, — выдохнула я.

Когда я осталась в одном белье, меня затрясло. Не от холода — от страха. Перед глазами вдруг встало другое лицо, другие руки, грубые, нетерпеливые, не спрашивающие разрешения...

— Мадина, — позвал меня вдруг Адиль. — Посмотри на меня.

Я подняла глаза.

— Я люблю тебя. Я никогда не сделаю тебе больно...

Я всмотрелась в его лицо — и страх отступил.

— Какая ты красивая, — выдохнул он.

Он коснулся ладонью моей груди — легко, едва касаясь. Потом погладил, обвёл пальцем сосок. Я вздрогнула и выгнулась — тело само отозвалось на его касание. Он наклонился и поцеловал то место, где только что касались его пальцы. Я закусила губу, чтобы не застонать.

А потом его руки двинулись дальше — по животу, по бёдрам. Каждое прикосновение было откровением. Я не знала, что тело может реагироватьтак. Не знала, что можно таять от простой ласки. Тело просыпалось, откликалось, училось заново чувствовать.

— Ты невероятная, — шептал он мне на ухо. — И я хочу тебя. Всю.

А я вдруг поняла, что тоже хочу касаться его.

Робко и неуверенно я провела ладонью по его груди. Под тканью рубашки чувствовались твёрдые мышцы — он был сильным, тренированным, но при этом горячим и гибким. Я нащупала пуговицы и начала расстёгивать их одну за другой. Он замер, давая мне делать то, что я хочу.

Когда рубашка распахнулась, я ахнула.

Его загорелая кожа оказалась испещрена шрамами и татуировками. Вот длинный, тонкий, почти заживший — наверное, от ножа. Вот круглый, похожий на след от пули — на левом плече. И тёмные татуировки на груди — какие-то символы, даты. Я провела ладонью по его груди, чувствуя под пальцами тепло живой кожи, бугры мышц, неровности шрамов. Он был живой. Настоящий. И такой красивый в своей суровой, мужской красоте.

Я потянулась и поцеловала туда, где билось его сердце. Потом провела губами по шраму на плече. Он вздрогнул — и я вдруг поняла, что ему это нравится! Ему действительно нравится то, что я делаю — мои неумелые, осторожные ласки.

Я подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Его зрачки расширились, дыхание стало прерывистым.

— Мадина... — выдохнул он хрипло.

Я снова поцеловала его — на этот раз в губы. Сама. Смело. Он застонал мне в рот, и этот звук отозвался во мне новой волной жара.

Его руки скользнули по моему телу — по спине, по ягодицам, по бёдрам. И везде, где они проходили, кожа начинала гореть. Я выгибалась навстречу, чувствуя, как внизу живота разгорается настоящий пожар, требующий выхода.

А я вдруг подумала о том, что я всё ещё очень молода. И мне так хочется нежности, страсти и любви! Я так долго запрещала себе всё это, но моё тело... Оно полно жизни, оно жаждет ласки, оно хочет любить и быть любимым. Три года заточения, три года одиночества — и теперь, в руках этого мужчины, я чувствовала, как раскрываюсь.

Он снял с меня последнее, что на мне еще оставалось, и я зажмурилась. Он целовал мои глаза, щёки, губы — потом опустился ниже и его горячее дыхание опалило нежную кожу на груди. Его рука оказалась между моих бедер. Пальцы скользнули прямо в теплую, нежную влажность. Теперь он точно почувствовал, насколько сильно я его хочу!

Его пальцы делали что-то невероятное — нежное, настойчивое, доводящее до исступления. Они ласкали, скользили по складкам и вторгались внутрь очень глубоко. Я извивалась под ним, кусала губы, чтобы не кричать, и чувствовала, как тело наливается тягучим жаром. А он смотрел на меня, не отрываясь, ловил каждую мою реакцию, подстраивался под моё дыхание. Я больше не могла терпеть... Не могла ни на секунду отложить наше слияние...

— Ты готова? — спросил он, когда я уже задыхалась от желания.

— Да, — выдохнула я. — Пожалуйста...

Он навис надо мной, удерживая на весу своё тело, и вошёл медленно, осторожно, давая мне привыкнуть. Я ахнула — внутри разливалось тепло, наполняя меня до краёв, и вот-вот грозило хлынуть за край. Разогрев меня до состояния пожара, Адиль дал мне именно то, что мне было нужно сейчас — своё горячее, твёрдое вторжение. Моё тело затрепетало, каждая клеточка в нём завибрировала. С губ сорвался уже громкий стон, и