Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать… - Злата Зорич

— Меня зовут Марьям, — я присела рядом, не делая резких движений. — Ты в безопасности. Никто сюда не войдёт без твоего согласия. Расскажешь, что случилось?

Она зарыдала. Я обняла её, чувствуя, как дрожит её тело. Знакомая дрожь. Знакомый страх. Сколько я таких уже обняла за три года? Сотни? И каждая — кусочек моей собственной истории.

— Всё будет хорошо, — шептала я. — Мы поможем.

К вечеру женщину устроили, ребёнка накормили. Все жильцы разбрелись по своим комнатам. Уложив девочек, я закрылась в кабинете с чашкой остывшего чая. Меня потрясывало от нетерпения. Сегодня был тот самый день, который я ждала целый месяц. Мы старались не созваниваться слишком часто...

Телефон, спрятанный в самом дальшем ящике стола, глухо завибрировал. Я вздрогнула, хотя ждала этого сигнала весь вечер.

— Да, — прошептала я еле слышно.

— Не разбудил? — голос Адиля в трубке звучал устало, но тепло.

— Нет. Я ждала твоего звонка.

Пауза. Мы всегда замолкали в первые секунды разговора — вслушивались в дыхание друг друга, словно пытаясь преодолеть эти тысячи километров, протянувшихся между нами.

— Как ты? — спросил он наконец.

Я проглотила комок, подступивший к горлу:

— У меня всё хорошо. Я сама вела переговоры с поставщиками сегодня. Кажется, справилась.

— Ты всегда справляешься, — в его голосе послышалась улыбка. — Ты самая сильная женщина из всех, кого я знаю.

— Иногда не хочется быть сильной, — вырвалось у меня. — Иногда хочется, чтобы кто-то просто обнял и сказал, что всё будет хорошо.

— Я бы обнял тебя. Если бы мог.

— Я знаю.

Снова тишина.

— А как продвигается... Твоё дело? — осторожно спросила я. — То есть моё дело...

— Пока что мне нечем похвастаться, — горько усмехнулся он. — У него свои люди везде. Даже в нашей структуре.

У меня похолодело внутри.

— Он знает, что ты знаешь, где я?

— Не думаю. Ты исчезла грамотно. Елена сделала тебе новые документы так, что комар носу не подточит. Но он ищет. Он будет искать всегда.

Я зажмурилась, прижимая телефон к уху.

— Что мне делать?

— Жить. Быть осторожной. Не светиться. И ждать.

— Ждать чего?

— Ждать, пока я соберу на него достаточно, чтобы посадить навсегда. У меня есть кое-какие наработки. Люди, которые готовы дать показания. Но это медленно. Очень медленно.

— Адиль... — я помолчала, подбирая слова. — Ты рискуешь.

Я хотела сказать ему столько всего! Что скучаю по нашим неспешным разговорам на кухне. Что невыносимо скучаю по теплу его ладони и по его глазам... Что я боюсь — боюсь, что однажды он просто исчезнет, как исчезают люди, которые слишком близко подходят к таким, как Ислам.

Но вместо этого сказала:

— Береги себя.

— Ты тоже. Я позвоню недели через три. Если не позвоню... Ты тоже не звони. И не ищи меня — я сам найдусь.

— Адиль...

— Да?

— Я... — слова застряли в горле. — Ничего. Просто будь осторожен.

Связь оборвалась, но я ещё долго сидела в темноте, глядя на погасший экран.

Глава 28

За окнами кухни догорал закат, окрашивая верхушки деревьев в розовато-золотистый свет. Я стояла у раковины и мыла посуду после вечернего чаяпития. Дети уже спали, женщины разбрелись по комнатам, и внизу было тихо. Только журчала вода да мерно гудел старый холодильник.

Вдруг краем глаза я уловила движение за окном, на дорожке, ведущей к центру.

Фигура. Мужская. Высокая, широкая в плечах, в тёмной куртке. Он шёл медленно, заметно прихрамывая. Лица не было видно, только силуэт.

Но я узнала бы его из тысячи.

Тарелка выскользнула из моих рук и с грохотом разбилась о кафельный пол. Я стояла, вцепившись в край раковины, и смотрела, как он подходит всё ближе, ближе, к самому крыльцу.

Три года. Три бесконечных года, наполненные редкими звонками, скупыми фразами, вечным страхом и вечной надеждой. Три года я представляла себе этот момент — как я увижу его снова. И теперь, когда это наконец случилось, ноги стали ватными, а в голове — ни одной мысли.

Он поднялся на крыльцо. Остановился у двери. Поднял руку, чтобы постучать.

И в этот момент я сорвалась с места.

Вылетела в коридор, настежь распахнула дверь и сразу же оказалась в его объятиях.

Он сильно изменился — и в то же время остался тем самым Адилем, который снился мне каждую ночь. Седина густо посеребрило виски. Лицо осунулось, стало жёстче, резче.

Но глаза... глаза остались прежними. Те самые искорки света, которые я помнила с того вечера на кухне, когда он впервые накрыл мою ладонь своей, всё ещё горели в них.

— Адиль... — выдохнула я, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг меня, прижимают к себе так сильно, будто он боялся, что я исчезну.

— Ты здесь... ты здесь... — шептала я. — Ты приехал...

— Я приехал, — он гладил меня по голове, по спине. — Я здесь.

Мы стояли на крыльце, обнявшись, и ночь обволакивала нас тишиной. Я зарылась лицом в его плечо и плакала, не стесняясь и не пытаясь остановиться.

— Ты похудел, — выдохнула я, отрываясь от него ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо, провести пальцами по щеке, по шраму, который стал заметнее.

— А ты совсем не изменилась, — он поймал мою ладонь, прижался к ней губами. — Всё такая же красивая.

Я всхлипнула, чувствуя, как от этого поцелуя по руке побежали мурашки, как тело пронзает дрожь. Три года я не чувствовала его прикосновений, три года жила воспоминаниями. А теперь он стоял здесь, настоящий, живой, и целовал мои пальцы.

Он обнял меня снова, и я прижалась к его груди, слушая, как бьётся сердце.

— Я так скучала, — прошептала я, уткнувшись ему в плечо. — Каждую ночь думала о тебе. Каждую минуту.

— Я тоже, — ответил он, гладя меня по спине. — Ты даже не представляешь, сколько раз я хотел всё бросить и приехать. Но нельзя было. Нельзя было рисковать.

— Я знаю. Я понимаю. — Я подняла голову, встретилась с ним взглядом. — Но сейчас ты здесь. Как это? Неужели...? — прошептала я, боясь поверить в то, что теперь я могу быть свободна.

— Исламу сейчас не до тебя, — сказал Адиль, и в его глазах мелькнуло что-то, отчего у меня похолодело внутри. — Я потому и приехал. Есть новости. Плохие.

Я замерла.

Он оглянулся, будто проверяя, нет ли лишних ушей.

— Можно мне войти?

Опомнившись, я кивнула, взяла его за руку и потянула в дом. Рука была тёплой, живой, настоящей. Я сжимала её и боялась