Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода! - Инесса Голд

- Удобный выбор.

- Не удобный. Единственный честный на сегодня.

Он поднял руку, не давая завязать последнюю ленту.

- С Артемьевым вы говорите честнее.

- С ним я говорю о работе.

- Я слышал. Быстро, легко и почти весело.

- Вам мешает, что мне не приходится защищаться в каждом разговоре?

- Мне мешает, что независимый врач обходится заводу дороже, чем комиссия обещала.

Переход был настолько резким, что я едва не улыбнулась.

- Вот оно что. Расходы.

- Да. Его жилье, питание, поездки, инструменты. И двое врачей у одной койки.

- Комиссия оплачивает жалованье. Комнату ему выделили служебную. Ест он из общего котла, причем меньше Павла.

- Вы уже сравнивали.

- Ульяна пожаловалась, что он оставил кашу.

Герман нахмурился.

- Я не ревную.

- Я этого не говорила.

- Но подумали.

- Сейчас я думаю, что вы подняли руку и мешаете завязать повязку.

Он опустил кисть. Я закончила узел.

- Если вас интересуют расходы, спросите Родиона прямо, - добавила я. - Он умеет отвечать неприятно, но по существу.

- Уже заметил.

В его голосе не было злости к Артемьеву. Скорее раздражение человека, который обнаружил возле привычной двери другой удобный вход и не мог запретить им пользоваться.

Родион ждал нас в кабинете лечебницы. На столе лежал пакет с печатями губернской земской больницы.

- Пока вы выясняли стоимость моей каши, приехал курьер, - сказал он.

Герман посмотрел на меня.

- Стены здесь тоже слушают?

- Ульяна слушает. Стены ни при чем, - ответил Родион.

Пакет прислали по требованию мостовой комиссии. Земская больница подняла всю переписку Артемьева с Варварой и Кириллом. На одном конверте стоял входящий штамп за полтора месяца до операции Кирилла.

- Я тогда был в уезде, - объяснил Родион. - Письма складывали в запираемый ящик до моего возвращения. Этот пакет по ошибке подшили к фабричной отчетности. Я его не видел.

- Очень своевременная ошибка, - сказал Герман.

- Не прошу верить мне. Есть реестр входящих, подпись письмоводителя и сургуч, который вскрыли сегодня при курьере.

Ланцев проверил печать. Она была разрезана ровно по краю вскрытия, внутри сохранилась опись вложений.

Первым лежало письмо Варвары. Она просила Родиона оценить не лечение конкретного больного, а повторяемость заводских травм. К письму прилагалась таблица: даты, цеха, характер повреждений, номера деталей и исходы. Большая часть записей совпадала с журналом, который мы составляли перед остановкой поезда.

Таблица не выглядела приготовленной для суда. В нескольких строках Варвара исправляла диагноз, рядом отмечала возвращение человека к работе или перевод на более легкий участок. Четыре номера были обведены карандашом другой рукой.

- Кирилл, - сказал Герман. - Он всегда делал круг, а не подчеркивал.

Родион сравнил бумагу с нашими свежими выписками.

- Такое не сочинишь за ночь. Здесь наблюдения за много месяцев, включая случаи без тяжких последствий. Если бы Варвара хотела только оправдаться, она выбрала бы раненых пострашнее и не оставила сомнительные строки.

- То есть не каждую поломку она связывала с плохим металлом, - сказал Ланцев.

- Именно. В трех случаях рядом написано: «ошибка рабочего вероятнее». Это не обвинительный список, а попытка найти закономерность.

- Отправлено до смерти Кирилла, - сказал Ланцев. - И до обвинения Варвары Сергеевны.

- Значит, статистику она не придумала, чтобы оправдаться, - добавил Родион.

Герман провел левой рукой по краю листа.

- Она работала с Кириллом и скрыла это.

- Скрыла, - согласилась я. - Это было ошибкой. Но не доказательством убийства.

В описи значились два листа, написанные другой рукой. Первый оказался перечнем деталей, которые Кирилл хотел изъять для проверки. На втором стояла его подпись и короткое обращение.

Ланцев начал читать про себя, потом остановился.

- Здесь мое имя.

Он повернул лист к свету. Кирилл просил передать фабричному инспектору список травм и номера плавок, если заводская лаборатория откажется выдать настоящие пробы. Ниже шла строка, дописанная торопливее.

Ланцев прочитал вслух:

- «Тихомиру Степановичу лично. Если я не успею сделать это сам».

Глава 17. Плата за простой

В расчетном окошке рабочему выдали половину обычного конверта.

Он раскрыл его прямо у кассы, пересчитал монеты и спросил:

- А дети вторую половину когда получат?

Кассир начал объяснять про остановленные цеха, комиссию и оплату отработанных смен. Мужчина выслушал, ссыпал деньги обратно и положил конверт на стойку.

- Я не про правила спросил.

За его спиной стояла очередь. Люди держали расчетные книжки, переговаривались, заглядывали вперед. На заводе продолжали работать доменный двор, ремонтные мастерские и часть литейной, но мостовой прокат, сборка и несколько складов были закрыты комиссией. У одних смена сохранилась, у других исчезла вместе с заработком.

Я пришла в контору за подписью Германа для закупки чистого полотна и оказалась возле кассы в неподходящий момент. Меня заметили быстро.

- Вот у доктора и спросите, - сказал кто-то из очереди. - Она мост остановила.

- Не она, а трещина, - ответил другой.

- Трещина домой хлеб не принесет.

Люди не бросались на меня и не требовали крови. Это было тяжелее. Они смотрели на расчетные книжки и пытались понять, что купить сейчас, а что отложить. У одного дома трое детей, у другого больная мать, у третьего долг в заводской лавке.

- Мост был опасен, - сказала я. - Пустой вагон сломал ферму.

- Мы видели, - отозвался мужчина у кассы. - Только ферму теперь проверяют господа, а платить перестали нам.

- Я не управляю расчетами.

- Зато вы управляете хозяином, - бросила женщина из очереди.

Я уже открыла рот, но Павел опередил. Он стоял у стены, прижимая перевязанную руку к груди. После поездки пальцы болели сильнее, и Дарья отправила его на осмотр.

- Не мелите, Клавдия, - сказал он. - Если бы Варвара Сергеевна пустила поезд, сейчас с реки покойников тащили бы.

- Тебе легко говорить. Твоей семье пособие платят.

- Платят. Потому что завод мне руку перемолол.

- А нам за целые руки ничего не дают.

Павел шагнул к расчетному окну.

- Я ее не в святые записываю. Руку она сохранила, а работать я ею не могу. И когда смогу, не знает. Но мост остановила правильно.

Он повернулся к двери кабинета Германа.

- Только правильностью детей не накормишь. Герман Алексеевич, выходите. Нехорошо слушать за дверью.

В очереди стало тихо. Дверь действительно открылась. Герман вышел без