Попаданка-врач: Нелюбимая жена хозяина завода! - Инесса Голд

Лицо Бестужева не изменилось.

- Вы распространяете опасные догадки.

- Я готова уехать, если это спасет выплаты и расследование останется независимым. Подписывать отказ от выводов и отдавать документы не стану.

- Вы никуда не уедете на этих условиях, - сказал Герман.

- Это решать мне.

- Свой отъезд решайте. Но я не возьму заем, купленный вашим изгнанием и возвращением Фрола.

- Рабочим от вашего благородства не легче.

- Это не благородство. Если Чарский вернется к мостовому металлу, следующая авария снова обойдется дороже выплат.

Бестужев забрал папку.

- Тогда объясняйте семьям сами.

- Объясню.

- Через несколько недель вы придете ко мне.

- Возможно. Но не с этими условиями.

Когда дверь за Бестужевым закрылась, я повернулась к Герману.

- Вы опять решили за меня.

- Вы предложили себя в обмен на заем прежде, чем дослушали условия.

- Я задала вопрос.

- И уже собирали вещи в голове.

- Потому что видела кассу.

- А я видел пустой вагон на треснувшей ферме. Бестужев не платит за безопасность. Он платит, чтобы мы перестали искать.

- Это не дает вам права говорить, уеду я или нет.

Он провел левой ладонью по закрытой папке, которой уже не было на столе.

- Хорошо. Вы вправе уехать. Я не вправе купить на этом кредит.

Такой ответ оставлял мне свободу и одновременно разрушал удобную жертву. Сердиться стало сложнее.

Из лечебницы прибежал Данила. Он не постучал, только распахнул дверь.

- Варвара Сергеевна, в казармах лихорадка. Сразу несколько семей.

- Сколько?

- Пятеро детей и трое взрослых. Высокий жар, слабость, у двоих болит живот. Олимпиада уже ведет первых сюда.

Я схватила саквояж.

- Не в общую приемную. Откройте пустую прачечную и поставьте у входа Ульяну. Никого из заболевших между палатами не вести.

Снаружи послышались колеса телеги и детский плач.

Герман поднялся вслед за мной.

- Я пошлю людей в казармы.

- Сначала запретите им пить и есть там, пока мы не выясним, что общее у восьмерых.

Глава 18. Вода из третьего бака

Первого ребенка внесли в прачечную завернутым в мужское пальто.

Девочка была в сознании, но не держала голову. Мать повторяла, что утром та еще просила хлеба, а к вечеру перестала узнавать младшего брата. Кожа горячая, губы сухие, язык обложен. Живот болезненный справа, без резкого напряжения.

- Как зовут?

- Дуняша. Девять лет.

- Жар когда начался?

- Дня три назад знобило. Я думала, простыла. Она в школу по лужам бегала.

- Рвота, понос?

- Один раз вырвало. Стул задержался.

За девочкой привезли двух братьев из соседней комнаты, затем женщину и пожилого прокатчика. У всех болезнь начиналась не сегодня. Люди несколько дней продолжали ходить в столовую или на смену, принимали жар за усталость и боялись потерять заработок.

Прачечная перестала быть пустой за четверть часа. Ульяна поставила у двери табурет и не пропускала родственников дальше порога.

- Я мать! - кричала женщина с грудным ребенком на руках. - Там мой старший!

- Поэтому младшего унесите отсюда, - ответила Ульяна. - Я вам вынесу записку, что нужно принести.

- Он без меня боится.

- А со мной бояться некогда. Идите за чистой кружкой.

Родион пришел из мужской палаты, застегивая халат на ходу. Мы разделили больных. Он осматривал взрослых, я детей. Данила записывал адрес, возраст, начало жара и все места, где человек ел и пил в последние недели.

- Похоже на брюшной тиф, - сказал Родион, когда мы встретились у котла.

- У детей тоже. Жар нарастал постепенно, слабость раньше боли. У одного пульс медленнее, чем ждешь при такой температуре.

- Сыпь?

- Пока нет.

- Может появиться позже. Может не появиться вовсе.

- Дизентерия менее вероятна. Нет частого стула и резей.

- Пищевое отравление ударило бы быстрее и почти одновременно.

Мы говорили тихо. Слова «брюшной тиф» у двери услышали бы раньше объяснений и понесли по казармам уже как приговор.

- Нужно искать общий источник за последние недели, - сказала я. - Вода, столовая, баня.

- И отделить больных до подтверждения.

- Подтверждать здесь почти нечем.

- Тогда действовать придется по подозрению.

Это означало закрыть места, которыми пользовались сотни людей, когда часть рабочих уже потеряла смены. Я нашла Германа во дворе. Он отправлял приказ в казармы и требовал никого не выпускать на ночную смену до осмотра.

- Закрываем столовую, баню и воду из всех общих баков, - сказала я.

- На сколько?

- Пока не проследим источник.

- Людей чем кормить?

- Сухой паек из запечатанных запасов. Воду кипятить в котлах под надзором. Не из казарменных баков.

- Баня единственное место, где можно вымыться после смены.

- И место с общей водой, тазами и паром. Сейчас она опаснее грязи на коже.

- Вы уверены, что это тиф?

- Нет. Я уверена, что восемь больных связаны местом и водой. Ждать уверенности опасно.

Герман кивнул секретарю. Тот записал распоряжение. Спорить с врачом перед людьми он не стал, но отвел меня на несколько шагов.

- После вчерашней кассы закрытая столовая будет выглядеть как наказание.

- Тогда не говорите «по распоряжению Варвары». Объясните, что заболели дети и вода проверяется.

- Проверяется чем?

- Кипячением и поиском пути. Микроскоп не даст нам быстрого ответа.

- Рабочие спросят именно это.

- Покажите им заболевших нельзя. Придется поверить словам.

- Моим сейчас верят не все.

- Моим тоже. Но жар у детей настоящий.

Он провел левой рукой по подбородку. Правая оставалась в шине и мешала надеть пальто.

- Я закрою. Вы идете в казармы?

- С Родионом и Данилой. Ульяна останется здесь.

- Возьмите городового.

- Для охраны?

- Для дверей, которые не захотят открыть.

Казармы состояли из длинных кирпичных домов с общими кухнями и дворами. Вечером там обычно пахло щами, мокрой одеждой и угольным дымом. Сейчас люди стояли у водяных баков с ведрами и спорили с охраной.

- Детям пить надо!

- Кто запретил?

- Вода чистая, утром наливали!

Три бака стояли под навесом. На первом мелом написали «верхний колодец», на втором «заводской насос», на третьем не было надписи. Крышки закрывались неплотно, кружки висели на общей цепочке.

Олимпиада Суханова пробилась к нам через толпу. На ней был передник столовой, в кармане торчал счетный карандаш.

- Я список принесла, - сказала она. -