Вторая жена: цена развода - Мила Александровна Реброва

Сегодняшний день был моим.

Глава 17

Каждое утро я заходила в ту же кофейню, где мы с Салманом однажды вместе укрывались от шторма. В этом было что-то уютное и привычное, почти как новый утренний ритуал, пусть и тайный. Я знала, что мама категорически против кофе. “Ты ведь знаешь, он вреден для тебя,” — говорила она с укоризной каждый раз, когда замечала у меня этот напиток. Мама, как и всегда, считала своим долгом заботиться обо мне, даже если я давно выросла и уже могла сама решать, что мне пить.

Я не спорила, просто молча кивала. А по утрам продолжала заходить сюда за стаканом любимого капучино с миндальным молоком и щепоткой корицы. Этот кофе стал для меня не только средством проснуться, но и маленьким утренним удовольствием. Как будто я нарушала какой-то незримый запрет и находила в этом радость.

Сегодня я снова заказала капучино, и бариста, улыбнувшись, протянула мне стакан, словно наш общий утренний секрет. С первым глотком по телу разлилось тепло, и мир вокруг будто стал немного мягче, уютнее.

С каждым глотком я чувствовала, как кофе прогоняет остатки сна, обволакивая нежной горечью и ароматом корицы. Эти утренние минуты стали для меня чем-то большим, чем просто обычный поход за напитком. Это была маленькая свобода — момент, когда я могла быть собой, безо всяких рамок и ограничений. И пусть мама не знала об этом, что-то подсказывало мне, что я заслужила это маленькое удовольствие.

Я сделала ещё один глоток, прикрыв глаза и чувствуя, как по телу разливается бодрость. За окном пробуждался город, и я смотрела на прохожих с лёгкой улыбкой, словно кофе открывал во мне какой-то новый взгляд на мир, делая его чуть более тёплым и дружелюбным.

Здесь, в этой уютной кофейне, я как будто оставалась в другом мире, где время текло медленнее, где можно было остановиться и просто быть.

Прошло две недели. Удивительно, но каждый день начинался для меня всё так же: со стакана любимого капучино и непринуждённых утренних минут в уютной кофейне. Только теперь у этого утра был ещё один участник. Однажды, я заметила, как Салман вошёл в кофейню, словно случайно. Он улыбнулся, взял свой кофе и сел за соседний столик. Именно так все и началось.

С тех пор наши утренние пересечения стали непроизвольной традицией. Мы не договаривались, не обсуждали это, но каждый раз, когда я приходила, Салман уже ждал меня, либо появлялся через минуту, как будто специально подгадывал наше «случайное» совпадение. Мы переглядывались и молча принимали этот новый ритуал — наше утреннее молчаливое согласие, когда не нужно было слов, когда просто тёплый кофе и лёгкие взгляды были всем, что связывало нас в этот момент.

— Хорошее утро, да? — однажды сказал он, глядя на меня поверх стакана. Его голос звучал легко, словно утренний ветер, что треплет занавески.

Я улыбнулась, сделала глоток, и, глядя на него, почувствовала, как будто внутри расцветает что-то тёплое, но пока неясное.

После кофе он всегда предлагал:

— Может, прогуляемся? Я как раз иду в ту же сторону.

Сначала я только кивала, чуть напряжённо шагая рядом. Но с каждым днём, проходя знакомый путь от кофейни до магазина, я всё больше расслаблялась. Наши шаги стали ритмичными, привычными. В какой-то момент мне даже начало казаться, что без его тихого голоса рядом утро потеряло бы свою яркость.

— Никогда не думал, что утренний кофе может быть таким уютным, — признался он однажды, когда мы шли по улице, чуть замедлив шаг у витрин.

— Может, ты просто не знаешь, как наслаждаться моментом? — ответила я, стараясь не встречаться с его взглядом, но всё же с трудом скрывая улыбку.

— Может, — ответил он, и в его голосе было что-то тёплое, что-то, что осталось у нас обоих после каждого такого утра.

Мы дошли до моего магазина, и он чуть задержался на пороге, не спеша прощаться. Я почувствовала, что этот момент стал для нас чем-то большим, чем просто привычка.

С каждым утром наши «случайные» встречи становились всё более естественными. Теперь я уже не спешила, приходя в кофейню, зная, что он там, или вот-вот зайдёт, словно по сигналу. Мы не договаривались, не устанавливали правил, но встречались каждый день — и этот ритуал стал чем-то особенным, тихим, только нашим.

Обычно я успевала взять свой капучино первой и садилась за маленький столик у окна. Салман, входя, просто поднимал бровь и улыбался, будто спрашивая: «Ты снова здесь?» Его взгляд был знакомым, тёплым, и я невольно чувствовала, как уголки моих губ поднимаются в ответ.

— Сегодня попробуешь что-нибудь новенькое? — спросил он однажды, когда я взяла привычный капучино.

— Сомневаюсь, — ответила я, покачав головой. — Я — человек традиций.

— Вижу, — усмехнулся он. — Тогда, может быть, попробуешь новую прогулку? — Его предложение звучало легко, словно просто дополняло нашу утреннюю традицию.

И мы пошли. В этот раз он свернул в сторону парка, где первые лучи солнца едва пробивались сквозь листву. Мы шли молча, наслаждаясь утренней свежестью, и я вдруг ощутила, как приятно просто быть рядом. Никаких вопросов, никаких обещаний. Только этот момент, без спешки, без тяжести.

— Удивительно, но я никогда не замечала, насколько красиво здесь утром, — произнесла я, вглядываясь в лёгкий туман над травой.

— Может, потому что никогда не ходила сюда в это время? — ответил он, его голос был мягким, тёплым.

Мы прошли ещё немного и вернулись на нашу привычную улицу. По пути он рассказывал мне, как продвигается ремонт магазина, и я с интересом слушала, задавая вопросы и подкидывая идеи, как будто была частью этого процесса. С каждым шагом я понимала, что утро без него уже казалось бы странным.

Когда мы подошли к моему магазину, он всегда чуть задерживался на пороге, делая вид, что задумался, хотя я видела, как он украдкой на меня смотрит.

— Ну что ж, до завтра? — спросила я, как бы ненароком, но ощущая, что теперь каждый вечер я буду ждать этого вопроса.

— До завтра, Лейла, — отвечал он с лёгкой улыбкой. — Тот же кофе?

Каждое утро стало напоминать кадры из какого-то спокойного фильма, где герои идут бок о бок, не спеша, наслаждаясь тишиной и уютом привычных маршрутов. Я уже не пыталась прятаться за вежливостью или холодной маской, да и он не стремился скрыть своих лёгких улыбок, этих