Однажды на Рождество - Лулу Мур

но давление его пальцев мучает меня, и я стону ему в рот. Это хриплый и болезненный стон, не оставляющий простора для воображения. Он отстраняется, и на его губах играет самодовольная улыбка. Абсолютно позволительный ему эгоизм.

Ладонь, лежащая у меня между ног, все еще не двигается, пока он поворачивается, чтобы дотянуться другой рукой до своего бокала.

— У нас неплохо получается, — он смеется, и я склонна с ним согласиться.

Следующие два часа проходят еще лучше. Мы почти не дышим.

В перерывах между разговорами о пряничных домиках и рождественских елках, катании на лыжах и наших любимых временах года — у него это лето, а у меня, разумеется, Рождество — мы целуемся и смеемся. За этот вечер я смеялась больше, чем за все последние годы.

Мы только и делали, что разговаривали, смеялись и целовались. Целовались до тех пор, пока не стало очевидно, что нам нужно переместиться куда-нибудь в другое место, потому что я не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Алекс… — в полустоне произношу я, прижавшись к его губам, отчаянно не желая разрывать эту связь, но больше не могу сдерживаться. Еще одно прикосновение его руки к моему бедру или еще одно неторопливое движение его языка — и нас арестуют за неподобающее поведение в общественном месте.

Он отстраняется и вглядывается в мое лицо.

— Поедем к тебе?

Я уже беру сумку и собираюсь встать.

— Да.

Двадцать минут спустя мы вваливаемся ко мне домой, не размыкая губ.

То, что возникло между нами за последние несколько дней, вот-вот взорвется.

Я слишком часто ловила себя на мысли о том, каково было бы постоянно находиться рядом с кем-то вроде Алекса.

Но Алекс — это интрижка на одну ночь.

Сегодняшний вечер не о том, чтобы думать. А о том, чтобы делать. И быть.

— Я хотел трахнуть тебя с тех пор, как ты спасла меня от рождественской музыки, — бормочет он мне в губы, пока я ищу на стене выключатель.

Он точно был где-то здесь.

Боже.

Яркий свет ослепляет глаза.

Я снова нажимаю на выключатель, и нас окутывает полумрак и мерцание огней рождественской елки в главной комнате. Входная дверь захлопывается, и большое тело Алекса прижимает меня к ней.

— Потому что я спасла тебя от рождественской музыки? — я издаю тихий стон, потому что его губы касаются моей шеи, а руки забираются мне под рубашку и ловко расстегивают бюстгальтер с мастерством человека, который делал это сотню раз. Даже у меня не всегда получается расстегнуть его с первого раза, а ведь это мой бюстгальтер.

Этот парень — профессионал.

— Да, в основном. Но еще и потому, что у тебя потрясающая грудь и задница, которой стоит поклоняться.

Боже, его акцента достаточно, чтобы возбудить меня, если это еще не произошло. К черту прелюдию.

— Скажи «задница» еще раз, — стону я в ответ. — Из твоих уст это так непристойно звучит.

— Неужели? Тебе нравятся непристойности?

— Мне…

— Задница, — шепчет он мне на ухо, прикусывая мочку.

Подняв мои руки над головой, он стаскивает с меня рубашку. Я всегда немного стеснялась размера своей груди, но она свободно покачивается, и я смотрю на Алекса, который пялится на меня с неподдельным вожделением.

Он протягивает руку и по очереди покручивает соски между пальцев.

— Ох, черт… — его пристальный взгляд поднимается к моему и возвращается туда, где его большой палец проводит по моему твердому соску. — Хейвен, они просто невероятны.

Из глубины моего существа вырывается стон. Все мое тело гудит от возбуждения. Мой мозг перегружен ощущениями, я заворожена тем, что делают его пальцы.

И когда ему уже недостаточно просто прикасаться к ним, он опускает голову и обхватывает языком набухший бутон.

Его губы, кажется, живут своей жизнью, блуждая по моей груди, по очереди захватывая то один сосок, то другой, оставляя за собой горячий блестящий след из слюны и мурашки. Его ладони скользят по моим бокам к поясу джинсов, и я едва успеваю перевести дыхание, как он уже расстегивает их и опускается передо мной на колени.

Стянув их ровно настолько, чтобы стали видны мои трусики, он смотрит мне в глаза, словно спрашивая разрешения, прежде чем зайти дальше.

Я не успеваю кивнуть. Вместо этого запускаю пальцы в его волосы и почти впечатываю его в себя, что кажется гораздо более вежливым, чем тыкаться ему пахом в лицо. Но так или иначе, если в ближайшие тридцать секунд этот мужчина не прижмется языком к моему клитору, я закричу. И не в хорошем смысле.

Алекса не нужно уговаривать. Он усмехается, и через мгновение мои джинсы и трусики оказываются у меня на бедрах. Он откидывается назад и смотрит на меня, его пальцы скользят по месту, где смыкаются мои бедра, и когда он вынимает их, они блестят от следов моей влаги, накопившейся за три часа ожидания.

Я ни капли не смущаюсь того, что почти обнажена, пока он раздвигает мои ноги так широко, как только может, а я едва могу пошевелиться; или от того, что он так близко ко мне, что я чувствую его горячее дыхание на своей киске. Вместо этого я извиваюсь от отчаянной потребности в ласке, запертая в тюрьме из собственных джин.

Он же неподвижно сидит на месте.

— О, Хейвен, ты вся мокрая. Чертовски мокрая.

Его голос такой низкий и хриплый, что это еще больше меня заводит. Я чувствую, как из меня вытекает возбуждение. А когда пытаюсь взять дело в свои руки и приблизиться к его лицу, он отстраняется.

Я едва не прокусила нижнюю губу.

— Нет. Дай мне насладиться тобой. Давно я не видел такой идеальной киски.

Мой вид тоже неплох: Алекс стоит на коленях, его густые темно-каштановые волосы перебирают мои пальцы, а мой пах находится в нескольких сантиметрах от его рта, пока я жду, когда он наклонится и попробует меня на вкус.

Никогда бы за миллион лет я не подумала, что мы окажемся в такой ситуации после того, как увидела его у музыкального автомата.

Я чуть не плачу от желания. Можно ли умереть от предвкушения? Господи, помоги мне.

— Алекс, пожалуйста…

Он смотрит на меня затуманенным взглядом из-под полуопущенных век, его губы изгибаются в дьявольской ухмылке, но он ничего не говорит, а просто наклоняется и наконец зарывается лицом у меня между ног.

— Я был прав. У тебя действительно сладкая киска, — бормочет он и приступает к делу.

— О… боже… чеееерт.

Моя голова откидывается