Жена двух драконов - Йона Янссон

Ночь тянулась бесконечно. Каждый вздох казался последним, каждый стук сердца отсчитывал время до гибели. Сна не было — лишь ожидание конца. И в этом ожидании не осталось надежды, только глубокая бездонная тьма, поглощающая прошлое и будущее.

Лежа в темноте, Венетия думала: «Если умереть сейчас… прямо здесь… остановит ли это дракона?» Ответ пришел мгновенно: нет. Ее смерть ничего не изменит, потому что ее жизнь ничего не значила. Ни вчера, ни сегодня.

Эта холодная, окончательная мысль принесла странное ледяное спокойствие. Борьба кончилась. Молитвы умолкли. Осталось только ждать рассвета.

Венетия стояла у окна, прижавшись лбом к холодному камню, ожидая мига, когда привычный мир рухнет в пепел. Небо медленно светлело: сначала серая полоса на востоке, затем розоватый отсвет, размывающий контуры гор. Воздух застыл, будто затаив дыхание. Ни ветра, ни птиц. Даже серебряные лозалии в саду молчали. Сердце Горы ждало.

И тогда она увидела: от пика, где, по слухам, находилось логово, отделилась крошечная точка. Золотая, почти белая от яркости, она сорвалась с вершины так резко и безжалостно, словно ее отсекли ножом. Венетия впилась пальцами в каменные перила, чувствуя, как перехватывает дыхание.

Точка росла, падая, как камень, с пугающей скоростью сокращая расстояние до долины. Это была кара. Приговор, воплощенный в плоти и пламени.

Она еще не слышала рева, не чувствовала жара, но каждая клетка тела кричала: он летит туда. К ним. Из-за тебя.

В воображении вставали картины: в Трегоре просыпаются дети, пекарь Марко разжигает печь, отец стоит у окна, глядя на дорогу, по которой когда-то увезли дочь. Они не знают. Они еще живы. Но через час их мир обратится в прах.

Дракон миновал перевалы. Его силуэт четко обозначился на фоне рассветного неба — огромный, с распростертыми крыльями, чья тень могла бы накрыть целый город. Затем он скрылся за гребнем, открывающим путь в долину.

И все.

Больше ничего. Пустое выцветшее небо. Звенящая тишина. И поднявшийся ветер, несущий не предупреждение, а лишь запах грядущего пепла.

Венетия не отводила взгляда, вцепившись в перила, боясь, что земля уйдет из-под ног. Зверь не вернется сегодня. Ему нужно время, чтобы сжечь, чтобы убедиться: не осталось ничего. Два дня — столько, по слухам, уходит у Золотого Ужаса, чтобы стереть город с лица земли. Два дня мучительного ожидания для тех, кто остался в замке. И два дня ада для обреченных.

Слезы высохли. Внутри не осталось боли — только ледяная черная пустота. Душа разорвалась надвое: одна часть была там, внизу, в огне с отцом; другая — здесь, в каменном дворце, наедине с виной.

Закрыть глаза было нельзя. Если отвернуться хоть на миг, станешь соучастницей. Нужно смотреть до конца — до самого возвращения дракона с пеплом на чешуе и запахом смерти в пасти. Может быть, хоть капля этой муки наполнит чашу возмездия.

Солнце поднялось выше, заливая балкон теплым светом. Но для Венетии этот свет был мертв. Он не грел, лишь подчеркивая, насколько чужим и безжалостным стал мир.

Она стояла и ждала. Но не дракона, а собственного конца.

Глава 11

Таинственный незнакомец

Два дня, сотканные из вязкой, как смола, тишины. За это время Сердце Горы, гигантский каменный улей, обычно наполненный гулом шагов и звоном оружия, превратился в застывший, безмолвный склеп. После того как золотая искра дракона растаяла в утренней дымке, жизнь во дворце замерла. Венетия ждала вести, которая не нуждается в словах, вести, написанной пеплом на чешуе и запахом гари в морозном воздухе.

Ее роскошные покои стали гробницей. Шелк простыней на огромном ложе казался холодным и липким, как саван. Воздух, напоенный ароматами цветов, стал удушливым. Лидия каждое утро приносила изысканные яства, но для хозяйки вся еда была пеплом на языке. Она не спала, не ела; тело превратилось в чужой механизм, существующий в тумане вины и ужаса.

Тишина была самым страшным мучителем. Она гноилась, наполняясь звуками из глубин сознания. Стоило закрыть глаза, как слышался треск горящих балок старой ратуши в Трегоре. Она слышала не крики безликой толпы, а голоса, которые знала: звонкий смех детей пекаря, громогласный бас кузнеца, тихий кашель цветочницы. А поверх всего — разрывающий душу крик отца, зовущего ее по имени в дыму и пламени. Она зажимала уши, но звуки были внутри — в черепе, в крови.

Слуги двигались как тени. Шаги беззвучны, движения скованы страхом. Они не смотрели на нее. Взгляды скользили по стенам, по полу — куда угодно, лишь бы не на ту, что стала причиной всеобщего затаенного ужаса. В их почтительности больше не было уважения, только страх перед ней как сосудом гнева Повелителя и скрытое, немое осуждение. Венетия стала ходячим проклятием, и каждое дыхание, казалось, отравляло воздух вокруг.

Даже Лидия изменилась. Девочка оставалась исполнительной, ее руки — ловкими и нежными, но в серых, ясных глазах теперь жила не только преданность, но и глубокая скорбь. Она тоже была из предгорий, и у нее могли быть родные в городах, плативших дань. Теперь между госпожой и служанкой лежала незримая пропасть, выжженная огнем.

На исходе второго дня Венетия поняла, что больше не может. Стены роскошных покоев начали давить, выталкивая воздух из легких. Тишина звенела так громко, что хотелось кричать. Каждый предмет — инкрустированный столик, хрустальный флакон, гобелен с драконами — все вопило о ее провале, о ее вине.

Она вскочила с кресла, в котором просидела несколько часов. Взгляд дикий, затравленный. Нужно было выйти. Не на прогулку, не наслаждаться противоестественной красотой садов. Ей нужен был побег. Хотя бы на час вырваться из этой гробницы, из клетки, построенной из вины и молчания. Нужен был воздух, пусть даже разреженный и холодный. Хотелось почувствовать под ногами твердый камень, а не пушистый ворс ковра.

Не утруждая себя переодеванием, Венетия набросила на плечи тяжелый шерстяной плащ с капюшоном. Грубая ткань царапнула кожу, и эта боль была почти приятной, отвлекая от боли внутренней. Не сказав ни слова оцепеневшей у двери Лидии, она рванула тяжелую дверь и выскользнула в пустой гулкий коридор. Она бежала, не разбирая дороги, ведомая инстинктом — прочь от тишины, что была громче любого крика.

Коридор уперся в низкую, окованную железом дверь, ведущую в служебные дворы и на внешние обходы. Два стражника, застывшие по бокам подобно изваяниям, вздрогнули. Остановить жену Повелителя они не посмели, но в