Жена двух драконов - Йона Янссон

class="p1">Она бросилась вперед, пытаясь пробиться сквозь поток, но ее словно не замечали. Люди обтекали хозяйку, как река камень; взгляды были устремлены в одну точку, мысли заняты чем-то бесконечно более важным, чем третья жена. И тут пришло понимание: поток бежит не к личным покоям князя и не в тронный зал. Он устремлялся к дальнему северному крылу — к гигантским, окованным бронзой воротам, ведущим в пещеру у основания горы. В логово.

У самых створок, на фоне черного провала, стояла Гекуба. Неподвижная, как изваяние из базальта, она была единственной точкой спокойствия в бурлящем море. В простом темном платье, с туго стянутыми волосами. Мать дракона не кричала. Она отдавала приказы тихим, ледяным голосом, резавшим шум, как нож.

— Мази из пятой кладовой! Быстрее! Где лекарь Асклепий? Мне нужны его руки, а не ваши дрожащие подбородки! Только старших! Остальных прочь!

Венетия попыталась подойти, спросить, но взгляд свекрови скользнул сквозь нее, не задержавшись ни на миг. В этот момент для Гекубы не существовало ничего, кроме тьмы пещеры.

Отчаявшись, девушка начала искать в толпе знакомое лицо. У стены, прижимая к груди сверток с бинтами, стояла Лидия — белее полотна, с огромными от ужаса глазами и дрожащими губами.

— Лидия! — Венетия схватила ее за плечи. — Что случилось⁈ Умоляю! Князь? Он ранен?

Служанка подняла взгляд, полный слез и такого страха, что внутри все похолодело.

— Нет, госпожа… Не князь… Дракон.

— Что — дракон?

— Золотой Ужас… он вернулся… Раньше срока… — слова выходили рваными. — Он ранен. Очень сильно. В Трегоре… там было осадное орудие… баллиста… У него рана в задней лапе… огромная, рваная…

Слова обрушились лавиной, но разум отказывался их принять. Венетия смотрела на суету, на лекарей, спешащих во тьму, на лицо Гекубы, застывшее маской ярости, и медленно, с ужасающей ясностью, начала понимать.

Весь дворец, вся мощь, все эти люди были брошены на спасение не ее мужа. Они спасали зверя. Оружие. Символ власти.

В этот момент, когда мир сосредоточился на ране монстра, пытавшегося сжечь ее город, она почувствовала себя как никогда одинокой. Мысли метнулись к незнакомцу на скале. «Кто он на самом деле?» Вопрос обрел новый, зловещий оттенок.

День превратился в размытый кошмар. Вернувшись в покои, Венетия не находила покоя. Металась по комнате, подходя к окнам, пытаясь разглядеть хоть что-то, уловить знак. Казалось, сам дворец, сама гора затаили дыхание, превратившись в единый нерв, сосредоточенный на боли своего сердца. Воздух был густым от страха и молитв.

Изоляция ощущалась острее, чем когда-либо. Отрезанная от событий, низведенная до статуса наблюдателя, она знала: другие жены тоже ждут, каждая в своей клетке.

Окна покоев Венетии выходили на сад Латоны. Старшая жена стояла среди безупречных клумб, неподвижная, с идеально прямой спиной. Она просто смотрела в сторону северного крыла, но в этой позе было больше напряжения, чем в беготне слуг. Латона не молилась. Она оценивала. Взвешивала шансы, видя в раненом звере возможную трещину в фундаменте власти. Ее спокойствие пугало больше любой паники.

Из-за стены, где жила Элкмена, донесся звук — сначала приглушенный, потом громкий, истеричный смех. Он прозвучал так неуместно, так кощунственно, что Венетия вздрогнула. Элкмена не скорбела. Она радовалась уязвимости того, кто держал ее здесь, радовалась боли символа его мощи. Это был смех рабыни, увидевшей, как хозяин споткнулся. А потом раздался звон разбитого стекла.

Венетия отшатнулась от окна. Зажатая между ледяным расчетом одной и пьяной истерикой другой, она разрывалась от собственных чувств. Она не радовалась ране дракона. Девушка боялась.

Время ползло, как раненая змея. Солнце клонилось к западу, окрашивая небо в тревожные багровые тона. Когда сумерки сгустились, напряжение внезапно спало. Гул стих, беготня прекратилась. По коридору прошел главный лекарь, старик с лицом, похожим на печеное яблоко. Он шел медленно, опираясь на посох, но плечи были расправлены. Новость, которую он нес Гекубе, разлетелась быстрее птицы.

Неслышно войдя в комнату, Лидия принесла эту весть.

— Госпожа, — ее голос был тих, но уже не дрожал от страха. В нем звучало огромное, выстраданное облегчение. — Главный лекарь сказал, что самое страшное позади. Кровотечение остановлено. Они извлекли из раны три обломка, похожих на наконечники огромных стрел. Рану очистили и прижгли. Яда не было. Жизни… — она запнулась, — жизни Золотого Ужаса ничто не угрожает.

Лидия говорила, а Венетия смотрела на нее, и в ее душе росло решение. Странное, иррациональное, рожденное на стыке отчаяния, остатков долга и, самое главное, жгучего, всепоглощающего любопытства, которое зажег в ней незнакомец. Теперь, когда непосредственная угроза миновала, Випсаний должен был вернуться в свои покои. Он будет там. Один. Уязвимый. Возможно, впервые за все время — не бог на вершине горы, а просто… мужчина.

Она должна была его увидеть. Не только для того, чтобы попытаться исполнить свой ненавистный супружеский долг, эта мысль теперь казалась неуместной. Она должна была увидеть его, чтобы найти ответ. Чтобы посмотреть в его глаза и понять, кто же он на самом деле. Чтобы проверить свою безумную, страшную догадку, которая весь день билась у нее в голове, как птица о стекло.

— Лидия, — сказала она, и ее собственный голос удивил ее своей твердостью. — Приготовь мне платье. Простое. Темное. И помоги мне с волосами. Я иду к Повелителю.

Коридор, ведущий к личным покоям Випсания, был пуст и тих. Факелы в бронзовых держателях горели ровно, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Воздух здесь был другим — чистым, прохладным, лишенным запахов крови и лекарств, которые все еще витали в северном крыле. Здесь царил мир, но этот мир был лишь тонкой ледяной коркой над бурлящей бездной.

Два гвардейца из личной охраны Повелителя стояли у его дверей, неподвижные, как статуи. Их доспехи из синей стали тускло поблескивали в свете огня. Увидев Венетию, они не преградили ей путь. Их лица под шлемами были непроницаемы, но в том, как они расступились, пропуская ее, было нечто большее, чем простое исполнение долга. Была усталость и, возможно, понимание того, что эта женщина имеет право быть здесь. Сейчас.

Она толкнула тяжелую, инкрустированную серебром дверь. Та поддалась беззвучно. Стены из темного, почти черного гранита, отполированного до зеркального блеска, отражали мечущиеся языки пламени из огромного камина, который занимал почти всю стену напротив. Мебели было мало: массивный стол из мореного дуба, заваленный свитками и картами, несколько книжных шкафов и огромное, низкое ложе, покрытое шкурой гигантского черного медведя. Воздух был наполнен запахом