Алинкин цветочек - Юлия Серьга

Я повторила. Ещё и ещё. Пальцы болели от невероятных усилий, но я не останавливалась. Домна сидела рядом, тихонько подсказывала и распутывала когда я заходила в тупик. В горнице было тепло, пахло шерстью и сушёными травами. Где-то за стеной снова шуршали мыши. Лучина догорала, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Вот так, — говорила она. — Медленно, но верно. Как и всё в этой жизни.

Перед сном она поставила чайник, заварила травы, дала мне кружку.

— Пей. Завтра новый день.

Я отхлебнула отвар. Горло обожгло, потом разлилось тепло.

Я легла на свою лавку, укуталась в одеяло. Домна потушила лучину. В темноте я слышала, как она возится за печкой, потом тихо напевает что-то. Я закрыла глаза, прислушиваясь к её голосу.

Сейчас я не думала о побеге. Не думала о прошлой жизни, о Пете, о маме. Я думала о том, как завтра снова возьму в руки спицы и попробую связать ровный второй ряд. Как Домна будет хвалить меня за каждую петлю. Как, может быть, когда-нибудь я смогу говорить громко и свободно. А потом может быть даже спою песню.

— Спокойной ночи, — шепнула я в темноту.

— Спокойной, — ответила Домна.

И я уснула.

20

Весна пришла в этом году ранняя. Днем пригревало так, что с крыш падала капель, и сосульки звенели, разбиваясь о промерзшую землю. По дорогам потекла вода, обнажив прошлогоднюю траву и чёрные, мокрые камни. Домна радовалась, говорила — скоро можно будет собирать первые почки, заготавливать корешки.

А потом в одно утро всё переменилось.

Небо затянуло свинцом, ветер переменился, подул с севера. Капель смолкла. К обеду пошёл снег — сначала редкий, сухой, колючий, а потом густой, хлопьями, тяжелый. Он ложился на оттаявшую землю, таял, снова шёл. К вечеру дороги замело, а в воздухе снова запахло зимой.

Домна сидела у печи, закутавшись в шаль, и смотрела на падающий снег.

— Недоброе у меня на душе, — сказала она. — Ох, недоброе.

Я сидела на лавке, пила отвар, смотрела на неё. Лицо у Домны было серое, глаза запали. Она всю ночь не спала, всё прислушивалась к ветру.

— Снег какой поздний, — говорила она, глядя в окно. — Злой. Не к добру.

В тот день Игнат работал за оброк в лесу. Снег всё шёл и шёл, заметая дороги, скрывая следы.

— Завтра вернётся, — сказала она, как заклинание. — Завтра уже дома будет.

Но Игнат не вернулся ни на следующий день, ни через день.

На третий день пришел Кузьма. Без шапки, в латаном тулупе, лицо белое, глаза безумные.

— Домна, — сказал он с порога. — Домна, беда.

Я увидела его лицо и поняла всё. Сразу. Как будто кто-то шепнул мне на ухо.

— Где он? — спросила Домна спокойно. Слишком спокойно.

— В лесу. На делянке. Мы нашли... — Кузьма запнулся, сглотнул. — Замёрз. Вчера ещё, видать. Как та пурга началась, он выпил и заблудился. А мы только сегодня нашли.

Домна стояла, держась за край стола. Лицо у неё не изменилось, только побелело еще больше.

— Где он? — повторила она.

— На санях привезли. К барину. Барин велел сказать, чтобы вы приезжали.

Домна кивнула, пошла к двери. Я вскочила, схватила её за руку. Она обернулась, посмотрела на меня.

— Я сама, — сказала она. — Ты здесь жди.

Я замычала, замотала головой, показывая, что пойду с ней.

— Не надо, — твёрдо сказала Домна. — Да, ты жена его, но тебе не надо туда. Оставайся лучше, дом береги.

Она ушла с Кузьмой. Я осталась одна.

---

День тянулся долго. Я сидела на лавке, смотрела на огонь в печи, и не могла поверить. Игнат умер. Замёрз и его больше нет.

Я вспоминала его лицо. Серое, усталое, с вечно опущенными плечами. Как он садился за стол, ел репу, не глядя на меня. Как обнимал пьяный, прижимал к себе, бормотал: «Хорошая ты, спокойная». Как смотрел в стену часами, не говоря ни слова.

Я не любила его. Не могла полюбить. Я даже привязаться к нему не успела. Но он был. Был — и нет.

Слёзы потекли сами. Я не вытирала.

---

Домна вернулась только к ночи. Вошла тихо, села на лавку, долго молчала. Потом сказала:

— Похоронили уже. Барин велел на погосте, у церкви. Гроб сколотили, отпели. Всё как надо.

Я села рядом, взяла её за руку. Рука была холодная, сухая.

Она молчала, глядя в стену. Я ждала.

— Барин сказал, — продолжала Домна, — что работа Игната теперь зачтена. Оброк за этот год выплачен. Дом за нами остаётся. А на следующий год... — она запнулась. — На следующий год надо будет думать. Или мне работать, или... или тебя замуж отдавать снова.

Я вздрогнула.

— Не хочу, — прошептала я. — Не хо-чу.

Домна посмотрела на меня, впервые за весь день.

— А кто тебя спрашивать будет? — сказала она, но без злобы, скорее устало. — Ты вдова. Бесправная. Немая. Если барин не заступится, пойдешь за первого, на кого укажут. Или в работницы можно куда-то, но какая из тебя работница то...

Она помолчала, добавила тихо:

— Или я тебя у себя оставлю. Как сестру. Барин разрешит, я попрошу. Он добр ко мне. Но оброк платить всё равно нужно! Что же делать?!

Я смотрела на неё и не верила. Она, чужая женщина, которую я знаю всего несколько недель, хочет оставить меня у себя. Как сестру.

— По-че-му? — прошептала я.

Домна поняла.

— А потому, — сказала она, — что ты одна, и я одна. И Игнат нас соединил. Может, не зря.

Она встала, пошла к печи.

— Спать давай. Завтра тяжелый день. Люди придут, соболезновать будут. Надо держаться.

Я легла на свою лавку, но не спала. Смотрела в потолок, слушала, как Домна возится за печкой. Где-то по прежнему скреблась мышь, нам кошку, наверное, завести надо. Ветер стих, снег перестал.

Игнат умер. Его нет. И от этого было пусто. Не больно — пусто.

За печкой всхлипнула Домна. Я услышала, села. Она плакала тихо, чтобы я не слышала, но я слышала.

Я встала, подошла к ней. Села рядом на лежанку, обняла. Она прижалась ко мне,