Алинкин цветочек - Юлия Серьга

16

Вернулась Домна с ведром воды, начала мыть посуду. Я подошла, хотела помочь, но она отмахнулась:

— Сиди, устала ты поди. Я сама быстро.

Я села на лавку напротив, смотрела, как она работает. Руки у неё были сильные, ловкие, но пальцы чуть кривые — видно, много лет держали и косу, и топор, и нож. Посуда быстро отмывалась, складывалась в деревянный шкаф.

— Ты, главное, не бойся, — сказала Домна, вытирая тарелки. — Игнат-то мой, хоть и пьёт, а мужик добрый. По трезвому — тихий, спокойный. А пьяный — ну, бывает, кричит, руками машет. Но ты не подходи, и он не тронет.

Я замычала вопросительно, показывая на Игната, потом на себя.

— Боязно тебе? — поняла Домна. — Ничего, привыкнешь. Он вообще... — она помолчала, потом сказала тихо: — Он неполноценный. По-мужски. В молодости ещё парнем был. Напился с дружками, а те... по пьяни над ним пошутили. Оскопили, короче. С тех пор он и голосом высоким стал разговаривать, и детей у него не будет. Да и к бабам интереса нет. Не тронет он тебя.

Я смотрела на неё, не веря.

— Так что ты не бойся, — продолжала Домна. — Силой не возьмёт. Ему просто жена нужна, чтобы дом вела, чтобы не один был. А барин понимая и предложил тебя. Потому что ты немая, тебе другого мужика не найти. А так и ты при деле, и он не один.

Она вытерла руки, села рядом.

— Я, грешным делом, рада даже. Хоть ты и молчунья, а всё веселее. Игнат-то совсем один был, мать померла при родах, отец спился когда он еще младенцем был. А я за ним приглядываю, до сих пор…

Я наклонила голову, показала на Домну, потом на дом — мол, а вы где живёте?

— Да здесь же, — усмехнулась Домна. — За печкой моя лежанка. Я с ним с детства живу. Тетка я ему, да только... — она запнулась, — не простая тетка.

Я ждала. Домна помолчала, потом сказала глухо:

— Барин наш, что приезжал, — брат мой. Родной, по крови отца. Мать моя дворовой была, прислуживала у него в усадьбе. Он её... ну, ты понимаешь. А потом женился на ровне, а мать мою за первого встречного замуж выдали, подальше от греха, и она ещё братьев и сестёр мне родила. Одна сестра умерла, оставила мне вот сынка маленького своего, и я воспитывала его. Вот так и осталась здесь, в деревне. А барин про меня знает, помогает иногда. Он добрый, наш барин!

Я смотрела на неё, и во мне что-то перевернулось. Домна — бастард. Неприкаянная, как и я. Чужая среди своих.

— Травы эти, — она кивнула на пучки по стенам, — это моё. Стараюсь лечить людей, но сейчас запретила власть. Барин меня к знахарке отдал учиться, когда маленькая была. Сказал: «Пусть ремесло имеет, не пропадёт». Вот и имею. Но сейчас люди боятся приходить, но если кто придёт, кто с болью, кто с наговором, кто с порчей, я помогаю. Обычно за еду. Денег у крестьян почти не бывает.

Она встала, прошла к полке, взяла один из мешочков, понюхала, положила на место.

— Это моя жизнь теперь. Травы, коренья, настои. И Игнат, и этот дом.

Я замычала, показывая на своё горло, потом на неё, потом на мешочки.

— Ты про что? — не поняла Домна.

Я снова показала — на горло, на себя, потом сложила руки, изображая чашку, из которой пьют.

— Пить? Ты хочешь пить?

Я замотала головой. Показала на горло, потом сложила пальцы, изображая, как что-то течёт.

— Горло? — догадалась Домна. — Лечить хочешь?

Я закивала, прижала руки к груди.

Домна подошла, взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету.

— Открой рот, — сказала она.

Я открыла. Она заглянула, пощупала шею, нажала под челюстью.

— Так, — пробормотала она. — Спазм, видать. Старый, давний. Может, и правда бык напугал, как мачеха твоя говорит. А может, и другое что.

Она отошла, взяла с полки несколько мешочков, понюхала, отложила два.

— Будем пробовать, — сказала она. — Сразу не обещаю, но попробуем. Отвары буду делать, пить будешь. Может, и разойдётся спазм-то. Не сразу, конечно. Разрабатывать будем, сначала шёпотом разговаривать будешь, потом заикаясь, потом, глядишь, и слово скажешь. Это же не волшебство какое-то!

У меня глаза защипало. Я замычала, закивала, схватила её за руки.

— Ладно, ладно, — усмехнулась Домна. — Не плачь. Завтра с утра и начнём. А сегодня поздно. Спать давай.

Она посмотрела на Игната, который спал на лавке, потом на меня.

— Ложись на постель! А он до завтра проспит.

Она расстелила мне постель — подушка, одеяло, всё чистое. Я легла, укуталась.

— Спи, — сказала Домна. — Всё хорошо будет.

Она ушла за печку, на свою лежанку. Я лежала, смотрела в потолок. В доме было тепло, тихо. Где-то за стеной скреблась мышь. Игнат посапывал на лавке. С печки тянуло теплом и дымком.

Я думала о том, что рассказала Домна. Оскопили. Не будет детей. Не будет того, что я боялась. Может, это и есть моё спасение? Может, здесь, в этом мире, я наконец, буду спокойна?

Я думала о мачехе, которая шила мне платье всю ночь. О Мавре, которая плакала на свадьбе. О Домне, которая обещала вылечить моё горло. О барине, который назвал меня «не безнадёжной».

И вдруг я поняла. Здесь, в этом странном, чужом мире, где я немая и выхожу замуж за пьющего мужика, меня не презирают почти — кроме мальчишек. Несмотря на то, что я инвалид — меня жалеют. Меня хотят вылечить. Меня считают человеком.

А там, в моей прошлой жизни, я была просто удобной девочкой. Удобной для Пети, для его игр, для его желаний. Удобной для всех.

Я закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала. Не от горя. От облегчения.

Первый день в новом доме прошёл. Я жива. Я цела. И должно быть хорошо все.

Я провалилась в сон.

17

Проснулась я от того, что кто-то возился у печи. Светало. За окном ещё было серо, но петухи уже перекликались по всей деревне. Я открыла глаза и увидела Домну — она сидела на корточках перед печью,