Алинкин цветочек - Юлия Серьга

я впервые за долгое время чувствую себя... нужной. Не лишней. Не обузой.

Глаза закрылись, и я уснула.

Всю ночь снились гуси, язык которых я начала понимать, но ничего умного они не говорили. Только кто где ел и кто кого ущипнул. Гусак жаловался на гусыню, гусыня — на гусака. Я слушала и думала: «И здесь то же самое, что у людей».

_______________________

Дорогие читатели! Если вам понравилось начало истории не забывайте добавлять книгу в библиотеку и поддерживать ее звездочкой! Мне будет очень приятно! Спасибо. Ваша Юлия!

14

Свадьба

На следующее утро, ещё до зари, меня разбудила Мавра. Схватила за плечо, потрясла и прошептала:

— Вставай, невеста! Сегодня день твой.

Я сонно моргала, ничего не понимая. Мавра уже тащила меня к корыту, лила воду.

— Умывайся давай. В церковь скоро идти.

Вода была ледяная, но я терпела. Мавра зачерпывала ладонью воду, умывала мне лицо, шею, уши и приговаривала:

— Чтоб чистая была, чтоб белая. Игнат-то твой хоть и небогат, а чистоту любит.

Потом она сменила мне всё нижнее бельё. Рубаха оказалась тонкая, белая, вышитая по вороту и рукавам мелкими розовыми цветочками.

— Это тебе старуха сшила, — шепнула Мавра. — Готовилась давно.

Я погладила вышивку, замычала удивлённо.

— Не мычи, — усмехнулась Мавра. — Лучше думай, как жить дальше будешь.

Сверху рубахи она надела платье. То самое, белое, с кружевом и розовыми бусинами у ворота. Вышивка по подолу — цветочки и листья — вся была закончена.

— Нравится? — спросила Мавра.

Я интенсивно закивала, прижимая руки к груди.

— Скажи «спасибо» мачехе, — наставительно сказала Мавра. — Любит она тебя. Красивое платье сшила, хотя её никто не осудил бы, наряди она тебя в попроще. А она вон как расстаралась.

Я вышла в горницу. Мачеха сидела у стола, пила чай. Увидела меня, окинула взглядом, поправила ленту на поясе.

— Ладно, — сказала она сухо. — Сойдёт.

Но я заметила, как дрогнули уголки её губ. Ей нравилось. Просто она не умела говорить такие вещи.

Мавра выдала мне новые сапоги — те самые, кожаные, на тёплой подкладке, в самый раз. Накинула сверху тулуп — овчинный, тяжёлый, но очень тёплый.

— Старуха у нас с тобой на самом деле добрая, — шепнула Мавра, пока я своими деревянными пальцами застегивала пуговицы. — Ты не думай ничего. Видишь, как барыню тебя одела. Вышивку всю ночь к платью пришивала, пока ты спала.

Я обернулась к мачехе. Та сидела, смотрела в окно, делала вид, что не замечает нас.

Я подошла, поклонилась низко, прижала руки к сердцу, потом к её рукам.

Мачеха глянула на меня, и отвернулась пряча слезы.

— Ладно, ладно, — сказала глухо. — Иди уже. Негоже невесте плакать.

Я и не плакала. Глаза были сухие. Но на душе было тепло.

Мы вышли из дома. Утро было серое, промозглое. В домах ещё не зажгли свет, только кое-где топились печи, и дым тянулся к низкому небу. По улице шли молча. Мавра впереди, я за ней, мачеха сзади. Ветер трепал подол моего платья, выглядывавший из-под тулупа.

— Не замёрзла? — спросила Мавра.

Я покачала головой. От волнения мне было жарко.

Церковь стояла на краю деревни — маленькая, деревянная, с покосившимся крестом на маковке. Внутри было темно, пахло ладаном и воском. Горело несколько свечей.

Люди уже собрались. Человек двадцать, не больше. Все в темном, суровые лица. Кто-то плакал, кто-то крестился. А кто-то, увидев меня, начал шептаться и показывать пальцем.

— Гляньте, гляньте, Акульку-то нарядили! — услышала я женский голос.

— И зачем Игнату эта дура? — отвечал мужской. — Хозяйки из неё не будет, детей не родит. Одна морока.

— Может, оно и не ей не повезло, — резонно заметила какая-то баба. — Жених-то из немощных. Говорят, и с похмелья трясется, работать не может.

Я опустила голову. Щеки горели. Мне было стыдно. Стыдно, что я здесь, стыдно, что я немая, стыдно, что обо мне так говорят.

Но больше всего я думала о том, как и куда отсюда бежать. Я в этом средневековом месте жить не могу. Я хочу домой. Туда, где мама, Светка, где есть телефон и горячая вода. Пускай даже в невесты к моему Пете. Тот, мой, уже не казался таким страшным. Того я хотя бы знала.

Мы встали у алтаря. Священник — старый, с длинной седой бородой — надел на нас венцы и начал читать что-то вполголоса. Я почти ничего не понимала. Только смотрела на иконы, на огоньки свечей, и думала: «Всё это по-настоящему? Это не сон?»

Потом священник запел. Голос у него был низкий, густой, он тянул слова так долго, что казалось, песне не будет конца. Я стояла, смотрела на Игната. Он был бледный, трезвый — видимо, ещё не успел выпить. Смотрел на меня с тревогой, словно боялся, что я упаду в обморок или сбегу.

И наконец священник сказал:

— Обвенчал раба Божия Игната Веселова и рабу Божию Акулину Сироту осьмого ноября тысяча восемьсот четырнадцатого года от Рождества Христова.

Я чуть не села.

Ноги подкосились. В ушах зашумело. Игнат схватил меня за руку, испуганно заглянул в лицо.

— Ты чего? — прошептал он. — Тебе худо?

Я не слышала его. Я смотрела на священника, на его седую бороду, на старые иконы, и понимала: он сказал правду. Тысяча восемьсот четырнадцатый год.

— Не может быть, — шептала я беззвучно. — Этого не может быть.

Сначала мне показалось, что я ослышалась. Что батюшка сказал «две тысячи двадцать третий». Но нет. Меня потом заставили поставить крестик в большой толстой книге, и я успела прочитать, что остальные записи бракосочетания тоже были датированы тысяча восьмисотыми годами.

Мамочки...

Я же точно знаю, что путешествие во времени невозможно. Я читала, я смотрела передачи. Это всё выдумки. Но вот я стою здесь, в белом платье, рядом с мужиком, которого зовут Игнат, и держу в руках книгу с датой тысяча восемьсот четырнадцатый год.

Где я? В какой губернии? Похоже на Поволжье — север в ту пору был не так обитаем, да и в ноябре на севере уже снег лежит, а тут первый снег выпал недавно, лежит тонким слоем.

Меня поздравляли. Какие-то люди подходили, жали руку, что-то говорили. Бабы плакали. Я кивала, улыбалась, но ничего не видела и не слышала. В