Алинкин цветочек - Юлия Серьга

Господи, — вздохнула Мавра. — Дай сюда. Смотреть на тебя — только время терять.

Она ловко разделала судака, отделила филе от костей, шкуру сняла длинным чулком. Я стояла рядом, мычала что-то благодарственное и показывала на свои руки, мол, какие они неумелые.

— Ладно, ладно, — отмахнулась Мавра. — Научишься. Не всё сразу.

А через час старуха вернулась. В руках у неё был... гусь. Большой, белый, с длинной шеей. Мёртвый, но от этого еще более страшный.

— На свадьбу, — коротко сказала мачеха. — Зажарю с яблоками. Акулька, ощипывай.

Она бросила гуся на лавку и ушла.

Я смотрела на гуся. Гусь смотрел на меня мёртвыми глазами. У него были перья. Много перьев. И все их надо было выдернуть.

— Ну чего встала? — Мавра подтолкнула меня. — Давай, дело нехитрое. Сейчас котелок с водой принесу, ошпарим, и пойдёт работа.

Она принесла кипяток, облила гуся. Запахло мокрыми перьями и ещё чем-то незнакомым. Мавра показала, как выдёргивать перья — быстро, ловко, целыми пучками.

— Давай, пробуй.

Я протянула руку, взялась за пучок перьев, потянула. Перья не поддавались. Я дёрнула сильнее — выдернула три штуки, а гусь дёрнулся на лавке.

Я отшатнулась и замычала от ужаса, показывая на гуся трясущимся пальцем.

— Ты чего? — удивилась Мавра. — Мёртвый он, не бойся.

Я замычала громче, замотала головой, отступая к стене. В горле запершило, из глаз потекли слёзы. Я снова посмотрела на гуся, на его мертвую голову, на перья, которые торчали во все стороны, и меня затрясло.

— Акулька, ты чего? — Мавра подошла ко мне, заглянула в лицо. — Ну что случилось-то?

Я только мычала и мотала головой, показывая то на гуся, то на себя, то на дверь. Слёзы текли ручьём, я закрыла лицо руками и завыла в голос — глухо, надрывно, как раненый зверь. Мне стало по настоящему страшно, эти глаза!

Дверь отворилась. Вошла мачеха.

— Что за шум?

Мавра развела руками:

— Да вот, гуся испугалась. Плачет, убивается. Не может она, видать щипать его.

Я сквозь слёзы замычала, кивая и показывая на свои трясущиеся руки. Не могу. Не могу я это делать.

Мачеха подошла, посмотрела на меня, на гуся, на мои мокрые щёки. Я ждала, что она закричит, ударит, выгонит. Втянула голову в плечи, зажмурилась.

Но старуха только вздохнула.

— Иди, — сказала она устало. — Иди помогай Мавре с пирогами. Сама ощиплю.

Я подняла на неё глаза, не веря. Неужели не прогонит?

— Ну чего смотришь? Иди, говорю. Нежности мне тут разводить некогда, но и мучить девку перед свадьбой тоже ни к чему.

Она отодвинула меня, села на лавку, взяла гуся и принялась ощипывать. Ловко, быстро, без всякой брезгливости. Перья летели во все стороны, но она не обращала внимания.

Мавра потянула меня за рукав, увела обратно на кухню.

— Садись, — сказала она. — Вон тесто подошло. Давай пирожки лепить.

Я села, вытерла слёзы, взяла кусок теста. Руки дрожали, но я пыталась. Помычала, показывая в сторону горницы, где осталась мачеха.

— Про мачеху спрашиваешь? — Мавра усмехнулась. — Добрая она, Акулька. Только жизнь её не баловала, вот и закаменела снаружи. А внутри у неё сердце. Видишь, ведь, пожалела тебя.

Я кивнула и занялась пирожками. Мычала тихонько, напевая себе под нос какую-то мелодию из прошлой жизни, и лепила. Старалась лепить красиво, как в училище на практике, но руки Акульки были неповоротливые, словно закаменевшие, плохо слушались. Поэтому пирожки выходили не очень красивые. Мавра ни слова не говоря поправляла их своими ловкими пальцами.

Весь день мы пекли. К вечеру на столе высились горы пирогов — с капустой, с картошкой, с яйцом, с рыбой, с ягодами. Мавра устала и я тоже сильно устала, но мы обе были довольны.

— Сегодня ещё студень поставим вариться, в ночь— планировала она. — А завтра гуся твоего зажарим. Старуха умеет, пальчики оближешь.

При упоминании гуся меня передернуло от отвращения. Мавра увидев это — засмеялась.

День подошёл к концу, а по тёмному уже Мавра загнала меня в баню. Расчесала и натерла голову какой-то травой, меня саму отхлестала веником и велела тщательно мыться, моя природная стыдливость была задавлена на корню напором этой дородной женщины.

После банных процедур, когда мы замотанные в холстину пришли домой. Мавра меня расчесала и опять без слов потащила меня к лавке, на которой было постелено, видимо так она ускоряла моё перемещение не отвлекаясь на переговоры.

— Сегодня спи тут, ибо за печкой вымажешься вся, - сказала она и ушла. Лежа на лавке, я долго не могла уснуть. Вспоминала мачеху, которая ощипывала гуся, не сказав мне ни слова упрека. Вспоминала Мавру, которая учила меня жизни, не жалея времени. Вспоминала даже ту улыбку, что мелькнула на лице старухи, когда я принесла ей щи.

Может, не всё так плохо? Может, я выживу и тут?

Я погладила белые розочки на заколках, что лежали рядом, и закрыла глаза.

Но свадьбу я не хочу! Я вскочила с лавки, подошла к двери, подергала, открыто. Выглянула с мокрой головой на улицу и обнаружила, что пошёл первый снег. Весь двор покрылся белым, мокрым снегом. Холодно. А вещей тёплых у меня нет совсем. Даже куртка моя на синтепоне куда-то пропала.

Я вздохнула и зашла обратно, легла обратно на лавку, и стала думать. - Какая же я рохля, ни там, ни тут я не могу за себя постоять, и дома хотя бы я разговаривать умею, здесь же я на одном уровне с гусями. Они гогочут, и я им в ответ. Будь что будет, если будет совсем плохо, я и от мужа сбегу. Здесь у меня паспорта всё равно нет, я могу и замуж выйти, терять мне нечего.

Я завозилась на лежанке, устраиваясь поудобнее, и вдруг услышала тихие шаги. Кто-то подошёл к печке, остановился. Я замерла, притворившись спящей.

— Спишь, Акулька? — шёпотом спросила Мавра, — на возьми, съешь пирожок, с капустой, ты же их так любишь!

Я открыла глаза, села. Взяла пирожок, замычала благодарно, прижимая руку к сердцу.

— Ладно, ладно, — Мавра махнула рукой. — Спи давай. Завтра чуть свет подниму.

Она ушла, а я съела пирожок — горячий, с капустой, невероятно вкусный. И вдруг поймала себя на мысли, что в этом странном мире, где я немая и выхожу замуж за пьющего мужика,