Алинкин цветочек - Юлия Серьга

подкладывала траву.

— Проснулась? — спросила она, не оборачиваясь. — И хорошо. Вставай, завтракать будем.

Я села, потянулась. Тело ломило после вчерашнего, но спала я крепко под теплым одеялом. Игнат на другой лавке уже не спал, тулупа тоже не было. Наверное, ушёл по делам.

Домна поставила на стол чугунок с кашей, нарезала хлеба. Я подошла, села. Есть хотелось зверски.

— Ешь, ешь, — сказала Домна, подвигая мне миску. — Поправляться тебе нужно.

Я ела и смотрела на неё. Домна была какая-то... основательная. Короткая, плотная, с широкими ладонями и спокойными глазами. В ней чувствовалась сила — не злая, не агрессивная, а такая, земная. Как у корней старого дерева.

— После завтрака отваром тебя напою, — сказала она, собирая со стола. — А потом вместе по хозяйству. Покажешь, что умеешь, что нет. Научу, чего не знаешь.

Я кивнула.

Отвар Домна дала в глиняной кружке. Пахло горько-сладко, чем-то травяным, с привкусом мёда. Я отхлебнула — язык обожгло, потом разлилось тепло по горлу.

— Пей до дна, — велела Домна. — Каждый день пить будешь. И язык разрабатывать. Гласные тянуть, хотя бы про себя. А потом вслух попробуешь. И руки - руки, пальцы тебе тоже разрабатывать надо будет. Будем с тобой вязать учиться. Носки себе свяжешь!

Я пила маленькими глотками, стараясь не морщиться. Горло после отвара стало теплым, спазм будто чуть отпустил. Я попробовала про себя протянуть «а-а-а». Получилось. Вслух я не решалась.

— Хорошо, — сказала Домна, забирая пустую кружку. — Теперь по хозяйству.

Неприглядный дом у Игната, но Домна пыталась держать его в порядке. Пока она показывала, где что лежит, я оглядывалась. Вчера в темноте я многого не разглядела.

За печкой была её лежанка — аккуратно прибранная, с подушкой и одеялом. Рядом — полка с теми самыми мешочками и склянками. Я подошла поближе, рассматривая. На мешочках были нашиты буквы — не совсем обычные, какие-то старые, с завитушками. «Зверобой», «ромашка», «мята», «полынь», «тысячелистник», «спорыш»... Другие названия я не разобрала. На склянках — наклейки из бересты, на них что-то выцарапано.

— Это моя аптека, — сказала Домна, подходя. — Лечу кого могу. Барин травы присылает иногда, которые здесь не растут. А остальное сама собираю.

Она сняла один мешочек, развязала, показала сухие цветы.

— Ты читать умеешь? Мавра у нас немного грамотная, и читать и писать умеет. Я тоже могу, потому что барин отдал в учение. А тебя Мавра учила? Я не зная, что ответить, неопределенно махнула головой.

— Ну и читать и писать мы тоже с тобой учиться будем! Нечего тебе неграмотной ходить!

— Теперь сюда смотри! Вот это — пустырник. От сердца помогает. А это — донник. От головной боли. Это — душица. От женских хворей, — поняла?

Я кивнула! Я смотрела, слушала, запоминала. Ничего этого я не знала. В моей жизни были таблетки из аптеки, а здесь — только травы и молитвы, придется изучить эту сторону жизни если хочу подольше пожить!

— А это, — Домна взяла с полки еще одну склянку, — особое. Для голоса твоего.

Она отлила в ложку несколько капель, протянула мне.

— Пей. Это отвар из девясила и солодки, настоянный на меду. Глотку смягчает, спазм снимает. Спазм снимем, язык помягче будет, сможешь выговаривать слова.

Я выпила. Вкус был странный — сладкий и горький одновременно, но горло после него стало мягче, будто кто-то тёплой рукой провёл по шее изнутри.

— А теперь, — сказала Домна, — давай пробовать.

Я смотрела на нее с испугом. Если сейчас не получится сказать, то я безнадежна. И никакая Домна меня уже не вылечит никогда!

— Не бойся. Просто попробуй сказать «а». Тихо, шёпотом.

Я открыла рот. Долго сидела, не решаясь. Потом выдохнула и прошептала:

— А...

Получилось. Шепотом, еле слышно у меня получилось.

— Еще, — велела Домна.

— А-а-а, — протянула я. Голос дрожал, срывался, но звук был.

— Хорошо. Теперь «о».

— О...

Я заплакала. Слёзы потекли сами, я не могла их остановить. Домна обняла меня, прижала к себе.

— Тише, тише, — сказала она. — Всё будет. Не сразу, но будет. Я тебя вылечу.

Я кивнула, вытирая глаза кулаком.

---

Утро прошло в хлопотах. Домна учила меня, где что лежит, как растапливать печь, чтобы меньше дымило, как замешивать тесто на закваске, которая стояла в погребе. Я старалась запомнить, но голова шла кругом.

— Ничего, — утешала Домна. — Привыкнешь. Бабушка моя говаривала: чтобы привыкнуть, нужно двадцать раз сделать. А чтобы научиться — сто.

К обеду вернулся Игнат. Он был трезвый, хмурый, прошёл в горницу, не глядя на меня. Домна ушла к нему, о чём-то говорила тихо. Я слышала только обрывки:

— ...не трогай её... — голос Домны.

— ...сам знаю... — буркнул Игнат.

— ...барин велел... — добавила Домна, и он замолчал.

Потом Игнат вышел, взял топор и пошёл во двор колоть какие-то старые деревяшки на дрова. Я смотрела в окно, как он работает — споро, умело, но без особой охоты.

— Ты на него не смотри так сурово, — сказала Домна, становясь рядом. — Он не злой. Просто не знает, как с тобой быть. Привыкнет.

Я замычала, показывая на Игната, потом на себя.

— Боишься? — поняла она. — Не бойся. Я сказала — не тронет. Я за ним присмотрю.

---

Вечером, когда стемнело, Домна снова дала мне отвар.

— Пей. И пробуй говорить. По одному слову, тихо. И давай сюда руку, пальцы тебе буду разминать!

Я отхлебнула, посидела, собираясь с духом.

— Спа-си-бо, — прошептала я.

Домна улыбнулась, впервые по-настоящему тепло. Она не переставала массировать мои деревянные худые ладони и неподвижные пальцы.

— Молодец.

Я повторила:

— Спа-си-бо.

Каждое слово давалось с трудом, горло сжималось, звук выходил сдавленным и хриплым. Но я говорила, и меня это радовало.

Ночью я лежала на своей лавке, смотрела в потолок и шептала в темноту:

— Ма-ма... Све-тка... Я здесь... Я жива...

Слова выходили корявыми, спотыкались, застревали в горле. Но они были. Они были.

За печкой тихо перебирала склянки Домна. За занавеской на кровати посапывал Игнат. На улице выл ветер, и колючий снег сыпал на промёрзшую землю.

Я закрыла глаза и подумала: теперь это и есть мой дом. Не тот, что остался там, в другой жизни. А этот —