Выходя за рамки босса - Оливия Хейл

все печенье-тесто и мятную шоколадную крошку вам, остальным. Ситуация «win-win». Давай подумаю, что еще... — я лихорадочно ищу в памяти что-нибудь о себе, что-нибудь достаточно интересное, чтобы удерживать ее внимание на мне, а не на высоте, на которой мы сейчас сидим. — Ты спрашивала, почему я хожу на вечеринки в «Позолоченный зал», хотя я уже ответил тебе.

— Настоящий ответ, — бормочет она.

— Верно. Настоящий ответ, — вздыхая, я откидываю голову на стальную стену за спиной и обнажаю душу. — За последнее десятилетие я привык, что ко мне подходит определенный тип женщин. Та, что ожидает дизайнерских сумок на дни рождения, День святого Валентина и Рождество, та, что содрогается при упоминании брачного контракта.

Не то чтобы я много встречался, учитывая Джошуа и мою работу. Не было ни одной, кого бы я всерьез рассматривал как мачеху, и еще меньше тех, кто, как мне кажется, искренне бы хотел этой роли. Джошуа был бы для них досадным последствием получения меня и моего состояния, а не причиной остаться. Но Джошуа никогда не был досадным последствием. Он, возможно, не пришел ко мне естественным путем, но я скорее умру, чем позволю ему почувствовать себя обузой.

Ласкающие пальцы Фредди заставляют меня осознать, что я замолчал. Я накрываю ее руку на своей груди, обвивая ее пальцы своими.

— В общем. Женщины, которых я встречаю в «Позолоченном зале», не знают, кто я, по крайней мере, большинство из них. Когда одна из них заговаривает со мной, я знаю, что она хочет не моих денег.

Фредди поворачивается в моих объятиях, словно пытаясь разглядеть мое лицо. Возможно, так и есть, но слишком темно, чтобы что-то увидеть.

— Но они хотят тебя только из-за твоего тела, — шепчет она. — Разве это лучше?

Я провожу рукой по ее руке, чтобы коснуться ладонью ее щеки. Она мокрая, и я большим пальцем стираю панические слезы, упавшие в темноте.

— Да, — говорю я. — Возможно, лишь ненамного, но лучше. Как ты себя чувствуешь, дорогая?

— Держусь.

— Хочешь, чтобы мы снова немного подышали?

Она кивает, и мы делаем еще один цикл из десяти вдохов-выдохов. Вдох и выдох, медленно и уверенно. Я глажу ее по волосам.

— С нами все будет хорошо, Фредди. Думаю, уже скоро, — она не замечает моей уловки, только вздрагивает. — Холодно? — спрашиваю я.

— Это просто страх. Боже, я чувствую себя такой глупой.

Черт. Я правда не хочу, чтобы она боялась, но я ничего не могу поделать, кроме как продолжать ее отвлекать.

— Ты не глупая, — говорю я ей.

— Но я знаю, что это так, потому что никакой реальной опасности нет. А теперь ты видишь меня в таком состоянии, — ее дыхание учащается, переходя в прерывистые вздохи, ее руки на моей груди сжимаются в цепкие когти.

— Эй, мы же друзья, правда? Я здесь, и я никуда не денусь. Просто сосредоточься на мне.

— Я стараюсь, — шепчет она, но все еще дрожит в моих объятиях. В темноте я не вижу ее выражения, но слышу нарастающую панику в ее дыхании.

Поэтому я отвожу ее голову назад, провожу большим пальцем по ее полным губам и делаю единственное, что приходит в голову. Я прижимаюсь губами к ее губам.

Наши губы встречаются в мягкости, страх с силой. Я глажу большим пальцем ее щеку и пытаюсь передать утешение, устойчивость. Пытаюсь оторвать ее мысли от паники.

Вместо этого она втягивает меня в себя.

Ее губы размыкаются на вздохе, и тонкие пальцы вплетаются в мои волосы. Они дергают, пробегая дрожью по моему позвоночнику. Целовать ее в «Позолоченном зале» было как пить самое сладкое вино. Здесь, в темноте, она — виски, и она обжигает.

Ее губы открываются, и я принимаю то, что предлагается, проводя языком по ее нижней губе. Это нежно. В ответ она забирается ко мне на колени.

Мои руки скользят к ее бедрам, обхватывая их, когда она садится верхом. В темноте невозможно сказать, где заканчивается один из нас и начинается другой, и я целую ее, словно она — единственный доступный свет.

Она целует меня в ответ так, будто доверяет мне. Будто она отчаянно нуждается во мне в этот момент так же, как я нуждаюсь в ней. Мои пальцы впиваются в ее бедра, жаждая соприкоснуться с ее гладкой кожей, а не с тканью ее пальто.

Все мое тело напрягается от желания.

Она сцепляет руки у меня на шее, и так давно уже никто не цеплялся за меня вот так, будто в этот момент нуждается во мне и только во мне. Ее зубы скользят по моей нижней губе, и я усмехаюсь, прижимая ладони к ее спине. Так ей хочется играть грубо?

Внезапный свет бьет по моим закрытым векам. Я отрываю голову от Фредди, моргая от яркости.

Резкий голос раздается из панели.

— Приносим извинения за неудобство. Лифт должен снова заработать в ближайшее время.

— Спасибо, — кричу я в ответ.

Связь обрывается, и я перевожу внимание на Фредди, все еще сидящую у меня на ногах. Ее глаза красные и влажные, губы припухшие, и я знаю, что последнее — моя работа.

— Как ты?

— Хорошо, — говорит она, но потрясенный взгляд в ее глазах не исчезает. Я провожу руками по ее рукам и ослабляю ее мертвую хватку на моем пальто.

— Давай встанем.

Она бросает на меня взгляд, ясно дающий понять, что она считает меня сумасшедшим за такое предложение, но я помогаю ей подняться, обнимая за талию. Мы пошатываемся, когда лифт с легким толчком начинает движение.

Она прячет лицо в моей куртке, а я глажу ее по спине. Снова и снова, пока лифт не останавливается плавно на верхнем этаже. Мы сталкиваемся руками, торопясь выйти в узкий коридор, и тогда рука Фредди находит мою, и тянет меня к двери в конце. Ее руки дрожат, когда она достает ключи, поэтому я забираю их у нее и отпираю дверь. Она вся дрожит. Она замирает посреди своей крошечной студии и закрывает лицо руками. Не издает ни звука, но ее плечи трясутся.

Я закрываю за собой дверь и обнимаю ее.

— Теперь ты в безопасности, — говорю я ей. — Ты дома.

— Это так глупо, — говорит она сквозь судорожные рыдания. — Прости, Тристан, я не знаю...

— Это не глупо. Это была стрессовая ситуация, и теперь она позади. Конечно, ты на нее реагируешь, — я оглядываю комнату в поисках дивана, но его нет, только кровать, втиснутая в угол. Она аккуратно застелена серым покрывалом с яркими подушками.

Я подвожу нас к ней,