Ключ к Эверленду. Хроники Вигора - Юлия Александровна Васильева

быстро, что скоро меня ждёт свободный полёт. Эдмонд открылся мне совершенно с другой стороны, и это пробивает выставленный против него щит окончательно. Я уже полминуты застыла и наблюдаю, как расслаблены мышцы его прекрасного лица. О, мне нравится в нём каждая мелочь. И теперь, когда он перестал быть «тем отбитым священником», это становится очевиднее.

— Хочешь что-то спросить, Лия? — он поднимает манящий взгляд на меня.

Я задумываюсь о том, как давно у меня не было секса, и знаю, что это очень дурной знак. «Думай о деле, чёрт тебя дери!»

— Ты знал, что в городке есть приют? — возвращаю свою страсть к супу.

По лицу Дюрана разрядом растекается скорбь. Всего мгновение, но и его достаточно, чтобы понять — он знает.

— Извини, но об этом давай поговорим позже. Это долгий и тяжёлый разговор.

— Хорошо, — легко соглашаюсь я. — Я видела, как Тереза Тремле носит туда игрушки.

Не вижу ни единого повода скрывать этот момент. По сути, она не делает ничего плохого, так ведь?

— Ох, Тереза, — тихо произносит Эдмонд. — Она очень любит детей, и раз уж ты заговорила об этом, то именно она организовала приют.

— Но город ведь крошечный, — не успокаиваюсь я, — кто смеет бросать детей там? Здесь сосед знает соседа, и все живут одной семьёй, как могло случиться такое?

— Лия, я расскажу, что знаю сам, ведь я тоже навещаю тех детей и читаю им проповеди. По секрету скажу, и не только их. — Эдмонд достаёт из кармана брюк крошечный карманный томик сказок размером с ладонь.

«Вот что значит не смотрела», даже немного горжусь собой я.

— У меня таких шесть. Дети их очень любят. — Мужчина отправляет книжонку обратно.

Я поднимаюсь, чтобы прибрать посуду. Эдмонд облокачивается рукой о дверной проём, наблюдая за моей суетой. Я ставлю последнюю тарелку в раковину и оборачиваюсь к нему. Даже страшно представить, сколько уже времени, и я старательно не смотрю в окно, словно это поможет отменить его уход.

— Придёшь на завтрашнюю службу? — Спрашивает он, вглядываясь в моё лицо.

— Конечно. — Совершенно искренне отвечаю я.

— Мне пора. Спасибо за вечер. — Священник улыбается той самой улыбкой приличного человека, которую так хочется стереть с его лица.

Мне обидно, ведь мне кажется, что я заслуживаю больше, чем чёртову любезность. Не поддавшись гневу, прохожу мимо него к двери, чтобы проводить его. Желательно из своей головы тоже. И вот он стоит на моём пороге. Раньше он заходил на него когда хотел, уходил когда хотел, но теперь наконец-то перестал бежать и застыл.

— Увидимся утром, — отвечаю ему точно такой же бесполезной улыбкой.

Он хочет развернуться, чтобы выйти, и я, не желая видеть, как он сделает шаг за порог, тоже решаю отвернуться. Но Эдмонд ловит мою руку в движении, и вот мы снова лицом к лицу. Глаза мужчины спокойные, ореховые. Могу поклясться, в них нет лжи. Он проводит большим пальцем по пойманной руке.

«Да плевать!»

Шагаю к нему навстречу, опасаясь, что он начнёт сомневаться, но он уверенно кладёт руку мне на затылок и придвигает к себе. Мы замираем в миллиметрах друг от друга, но не от нерешительности, нет. Мы жадно всматриваемся в каждую клеточку кожи друг друга. Я чувствую его ненавязчивый терпкий запах, неизменно сопровождающийся запахом свечного воска.

Он дышит мне в губы, и я первая преодолеваю оставшееся расстояние. Эдмонд реагирует мгновенно: его руки ползут по моей спине, прижимая всё ближе, выбивая из лёгких воздух. Он настойчив, даже слишком, и наш поцелуй напоминает глоток воды после долгого путешествия по пустыне. Он жаден и не может насытиться поцелуями, что становятся всё откровеннее. Он дьявольски красив, и периодически я отстраняюсь, чтобы снова и снова любоваться его лицом.

Мы оба настолько дерзкие по своей натуре, что продлеваем поцелуй не из опаски, что за ним последует неловкость. Мы продлеваем его потому, что каждый из нас хочет сполна насладиться другим. Он не позволяет себе лишнего и его руки обходят в ласках чувственные места. Здесь нет предложения, есть только свершившееся откровение.

И вот мы отпускаем друг друга. Я застываю в объятиях того, кто только что совершил страшный грех. Он прижимается своим лбом к моему, и я вижу: не жалеет.

— Спокойной ночи, Элиан, — шепчет Эдмонд.

— Спокойной ночи, Эдмонд, — вторю я.

Глава 13

Я сижу на церковной скамье и слушаю проповедь Эдмонда. Слева от меня ёрзает Софи, перешёптываясь с братом. Она говорит и со мной, но мои мысли теперь слишком далеко от неё. Я думаю о шкатулке. Если Фанже и Тремле реликвию не хранят, остаётся Ле-Клерк и мой, теперь уже лёгкий доступ к нему. Всё складывается на удивление гладко.

Викарий заканчивает, и прихожане оживают. Кто-то выскакивает со скамьи и спешит в свою привычную жизнь, кто-то задерживается, общаясь с соседями. Виолетта, разумеется, не уходит и уже вертится возле Эдмонда. Я не ревную, мне по-настоящему жаль. Священник поднимает на меня взгляд, и Виола оборачивается. С меня хватит. Вид её растерзанного сердца вызывает у меня чувство адского стыда.

Софи тащит меня на прогулку, но мне не хочется тратить время, и я уклоняюсь. Пойду к Эжени. Если блондинки нет, то позвоню домой. На прицерковной площади моё внимание снова привлекает Тереза Тремле.

Клеман общается с парой других пожилых мужчин, а его супруга стоит по правую руку с понуро опущенной головой. Интересно, что я не видела её в обществе других женщин, да и в любом другом. Она неизменно сопровождает Клемана. Наверное, я рассматриваю их слишком долго, потому как отвлекает меня лёгкое касание руки выше локтя.

— Привет, — почти шепчет подкравшийся сзади Эдмонд. — Пройдёмся?

Не могу отказать ни ему, ни подступившим к коже мурашкам от его присутствия. Мы проходим к обратной стороне церкви, где в тени деревьев спрятались две старенькие лавочки.

— Придёшь ко мне вечером? — спрашивает Эдмонд, расположившись на скамье рядом со мной.

— Зачем?

— Хочу сыграть тебе одну сонату. Я написал её о тебе.

— Пишешь музыку? — спрашиваю я, а у самой внутри взрываются звёзды, рождая миры.

Эдмонд кивает. Солнечный лучик, упрямо выскользнувший из объятий плотных облаков, скользит по его лицу.

— У Терезы Тремле есть дети?

— Нет и нет.

Я удивлённо поднимаю бровь, вглядываясь в мужчину. Его глаза прикрыты, а лицо обращено к солнцу.

— Нет, у них с Клеманом нет детей, но не потому, что они сдали их в детский дом.

— Это печально, — и мне действительно жаль, ведь я отчётливо вижу одиночество Терезы.

— Клеман набожен.