Ипотечная жена по совместительству - Аделаида Дрозд

началась в их ночном разговоре и усилилась в их совместном признании усталости, не исчезла. Она стала новым фронтом — фронтом, где они могли быть не солдатами, а людьми, которые, возможно, нуждались не в победе, а в поддержке. И эта поддержка, которую они начали оказывать друг другу в этот момент, могла стать началом чего-то большего, началом их совместной борьбы не только против ипотеки, но и против их собственных страхов и неуверенности.

Глава 31. Ссора о будущем

Напряжение в квартире стало осязаемым, как туман после дождя — влажным, холодным и липким. Их совместные попытки держаться разбивались о простую, неизбежную реальность: три года — это не вечность. Это срок, который однажды закончится.

Разговор начался нечаянно, как искра от короткого замыкания в перегруженной проводке. Они сидели на кухне, разделяя последний пакетик дешёвого чая.

Злата, глядя в пустую чашку, проговорила, сама не ожидая: — Интересно, что будет с этой кружкой через три года.

Егор, погружённый в подсчёты очередного счета, поднял глаза. — С какой кружкой?

— С этой. Нашей. Вернее, твоей, которая теперь наша. Что вообще будет со всем этим? — Она жестом обозначила квартиру, но имела в виду нечто большее.

— Что будет? — Егор отложил телефон, его голос прозвучал устало и резко. — Продадим квартиру, поделим бабки и разбежимся. Как и договаривались. О чём тут думать? — Он произнёс это с горькой, острой усмешкой, пытаясь скрыть за шуткой собственную неопределённость. Но шутка ударила, как нож.

Злата почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. — Разбежимся, — повторила она тихо, без интонации. — Легко сказать. А душу куда девать, Егор? В неё тоже вкладываешься, знаешь ли, пока живёшь. Ипотеку платишь не только деньгами.

— А что, по-твоему, я делаю? — голос Егора зазвенел от внезапной ярости. — Я пашу как проклятый, чтобы мы тут не потонули! О какой душе речь, когда на кону крыша над головой? Ты хочешь строить тут семью на песке трёхлетнего контракта?

— Я не хочу строить ничего на песке! — вскрикнула она, вскакивая. — Но я и не хочу жить с мыслью, что каждое убранное со стола пятно, каждый забитый гвоздь в стену — это впустую! Что всё это потом просто разделят, как трофеи, и ты уйдёшь, забрав свою половину дивана!

— О, начинается! — Он тоже поднялся, и пространство кухни резко сузилось. — Давай, поделим всё прямо сейчас! Мне достанется диван, он более потрёпанный, под мою задаренную жизнь. Тебе — этот гламурный торшер, который ты купила в кредит. А кружку, раз уж ты так прикипела, разобьём пополам для справедливости!

— Не смей над этим смеяться! — В её глазах блеснули слёзы гнева и обиды.

— Я не смеюсь! Я пытаюсь понять, зачем я всё это терплю! Зачем я слушаю твои истории по ночам, зачем оставляю тебе последний йогурт, зачем волнуюсь, когда ты валишься с ног! Если в конце концов мы просто разбежимся? Если я для тебя просто… сосед по финансовой яме, с которой нужно перекантоваться? Я не могу вкладывать душу в место, из которого меня просто выселят по окончании срока! В человека, который смотрит на меня как на временное неудобство!

Они кричали, перебивая друг друга, деля не только воображаемые вещи, но и всю накопленную усталость, страх и разочарование.

— Коврик в прихожей мой, я его мыл!

— Растения на подоконнике — мои, я за ними ухаживаю, а ты только поливаешь, когда вспомнишь!

— Да, я забываю! Потому что я забываю, зачем всё это, когда нет будущего! — Этот выкрик повис в воздухе последним аккордом ссоры. Злата задыхалась, глядя на него. Его лицо было искажено болью и гневом, но где-то в глубине глаз она увидела то же самое отчаяние, что и в себе.

Она резко развернулась, выбежала из кухни, и через десять минут, наскоро скинув вещи в сумку, хлопнула входной дверью. Уезжала к маме, на пару дней. Чтобы не задохнуться.

Егор остался стоять посреди гостиной. Эхо хлопнувшей двери долго гудело в ушах, сменившись оглушительной, давящей тишиной. Он медленно обвёл взглядом комнату. Их диван, их торшер отбрасывающий одинокую тень, их кружка стоявшая в раковине. Коврик в прихожей, который он действительно мыл. Растения на подоконнике, которые она лелеяла.

Квартира, которая за несколько месяцев превратилась из пустых стен в нечто обжитое, наполненное их общими войнами, смехом, молчаливыми чаепитиями и ссорами, вдруг стала чужой. Не его и не их. Просто пустой коробкой, в которой слишком громко отдавались собственные шаги. Тиканье часов на кухне звучало как обратный отсчёт.

Он подошёл к окну, за которым горел вечерний город, но не видел его. Он видел только пустоту внутри этих стен, которая оказалась страшнее любой ипотечной выплаты. Злата унесла с собой не просто свои вещи. Она унесла звук, тепло, смысл всего этого безумия. И он остался один на один с леденящей душу мыслью: а что, если разбежимся, это не освобождение, а приговор? Приговор к тишине, которая теперь казалась невыносимой.

Глава 32. Отсутствие

Три дня — срок, вроде бы, небольшой. Но оказалось, что привыкнуть можно ко всему, даже к тишине.

Да нет, не к тишине. Тишина — это когда нет звуков. А здесь звуков было полно: скрип старых половиц в маминой квартире, как скрипучее — ну и где ты ходишь? равномерный стук машин под окном, шелест воды в трубах, далёкий лай чьей-то собаки, даже собственное дыхание. Проблема была в другом — эти звуки ничего не наполняли. Они просто были, как фон в пустой комнате, включённый на минимальную громкость. Живой обои на рабочем столе, но без самого рабочего стола.

Злата попыталась читать — книга, которую она обычно проглотила бы за вечер, теперь отталкивала. Буквы расползались, сюжет раздражал своей правильностью и предсказуемыми хэппи-эндами. Сериал, который советовали все подруги, шёл фоном, но персонажи казались бумажными. Она ловила себя на том, что следит не за экраном, а за отражением своего лица в чёрных промежутках между сериями.

Помощь маме на кухне тоже не спасало. Морковь резалась слишком ровно, суп получался как всегда идеальным, а запах жареного лука, который в их с Егором квартире означал — сейчас будет ужин и разговоры, здесь превращался в обязательный пункт расписания.

Всё валилось из рук. Чашки скользили по идеально вытертому столу, ложки падали мимо раковины, телефон вечно оказывался не там, где она его оставила. Мамин идеальный порядок, который раньше казался островком стабильности, теперь раздражал. Нельзя было оставить кружку на столе — её тут же