Подменная кадетка ледяного командора - Николетта Фэй

На гербе вспыхивает красная печать совета.

Голос Севры разносится по залу без подготовки. Она называет освобождение присяги злоупотреблением наследственным правом в период угрозы Северу. За ней звучат ещё четыре голоса — представители Великих домов подтверждают решение один за другим. После каждого подтверждения с формы Кайдена исчезает что-то, чего я раньше даже не замечала: тонкая ледяная кайма на вороте, знак чина у плеча, родовая печать на перстне.

Он уже был отстранён от командования. Сейчас совет заканчивает начатое.

Сначала аннулируют его генеральский чин. Потом право наследовать дом Арвелей. Следом закрывают доступ ко всем гарнизонным печатям, военным узлам и складам. Последней формулировкой Севра лишает его права отдавать обязательные приказы любому служащему Северной академии и гарнизона.

Кайден снимает перстень сам. Металл ещё хранит слабый холод, но герб на нём стал гладким. Он кладёт кольцо в углубление круга, где много лет принимал присяги у других.

— Готово, — говорит он негромко.

Вель по привычке спрашивает, какие будут распоряжения. Слова уже произнесены, когда преподаватель понимает их нелепость. В зале возникает короткая, неудобная тишина.

Кайден тоже слышит разницу. Раньше он бы распределил посты, людей, риски, время. Сейчас смотрит на Веля и отвечает, что распоряжений больше нет. Если преподаватель останется, это будет его решение.

Вель остаётся.

Тесса тоже. Прачки даже не реагируют — мама уже разворачивает на скамье схему старой вышивки и заставляет Рейт отмечать подходы к внутреннему архиву. Дориан устраивает Ливию удобнее и снимает собственный форменный плащ, чтобы серебряная нить не касалась её лица. Люди продолжают работать, и впервые никто из них не делает этого потому, что Кайден Арвель велел.

Он подходит ко мне, когда вокруг уже спорят о печатях, добровольцах и проходах к Знамени. Мне хочется спросить, что теперь делать с гарнизоном, как открыть старые гнёзда, где искать пятьсот человек. Все вопросы по привычке направлены к нему.

Кайден останавливает меня первым.

— Мира, что вы намерены делать?

Я почти отвечаю: «А вы?» Вовремя проглатываю. Его вопрос не проверка и не предложение угадать правильное решение. Он действительно ждёт моего.

Я смотрю на мамину схему. На Тессу с копией отцовской подписи. На Дориана, который сегодня впервые использовал родовую печать против собственного рода. На Рена, всё ещё связанного, потому что свободу ему одним решением не вернуть. В старом архиве остаётся Знамя Основателей и проект щита. В городе — десятки тысяч людей, которым совет пока не рассказал, чем собирается платить за их жизнь.

— Забираем знамя и весь проект, — говорю я. — Потом доказываем людям, что у них есть выбор, и просим пятьсот добровольцев. До этого сеть на кадетах не трогаем, иначе нагрузка снова уйдёт в слабых. Рена держим вне Сердца столько, сколько сможем.

Кайден слушает, не поправляя ни одного пункта. Только на словах о пятистах людях уточняет, понимаю ли я, что совет перекроет нам площадь, печатные пластины и гарнизонные колокола. Я понимаю. Значит, придётся использовать те каналы, которые совет привык не замечать: прачечные, кухни, мастерские, лечебницы и семьи кадетов.

В этот момент башенные часы начинают бить.

Ни один из нас не ждал колокола сейчас. До следующего дня ещё далеко. После второго удара переговорные пластины оживают по всей академии, и Севра объявляет новое распоряжение: из-за повреждения внешнего щита и диверсии в системе резервов подготовка сокращается.

Церемонию проведут следующей ночью.

Глава 24. Знамя Основателей

Следующая ночь.

Севра отнимает у нас почти двое суток одним объявлением. В Зале присяги никто не успевает даже выругаться: мама сразу перечёркивает на схеме два маршрута, рассчитанных на дневную смену караула. До церемонии остаётся меньше суток, а Знамя Основателей всё ещё лежит за внутренней печатью совета.

Кайден по привычке предлагает путь через гарнизонную галерею и сам обрывает фразу: после лишения прав военные двери его больше не узнают.

Дориан берёт эту часть на себя. Его родовая печать всё ещё действует, но след Крейсов уже засветился в архивном журнале. Второй раз тихо мы туда не попадём. Тесса требует идти с нами: за подписью её отца может стоять доступ, которого нет у Дориана, а оставаться возле списка ста двадцати и ждать новостей она больше не собирается.

Рен хочет идти тоже: Знамя и Сердце связаны с его печатью, он знает внутреннее кольцо. Мама усаживает его возле прачечной трубы и проверяет шнур на запястьях. Она сегодня уже вытащила сына из Белого зала и второй раз отдавать его месту, где совет может включить команду, не собирается.

Рен раздражённо начинает спорить, но Алета просит вместо этого нарисовать всё, что он помнит, пока память принадлежит ему. Он остаётся и переносит на оборот ведомости три внутренние печати. Илай держится у противоположной стены; между ними по-прежнему нет прощения, зато оба работают.

Кайден остаётся возле кадетов и перед уходом отдаёт мне старую механическую отмычку от архивных шкафов. По его словам, командоры тоже иногда читали то, чего им читать не разрешали. Тесса впервые за много часов коротко фыркает, и мы уходим втроём.

Во внешнем архиве теперь дежурят двое стражников. Дориан выходит к ним один и требует проверить утечку из хранилища Крейсов с такой родовой уверенностью, что оба начинают сверять его печать вместо лиц. Мы с Тессой проскальзываем за рамами с парадными мантиями; на их изнанке серебро идёт в сторону, противоположную кадетским нитям. Через минуту Дориан запирает одного стражника в кладовой, второго Тесса уводит ложным сигналом по сушильной трубе.

Внешний архив мы уже вскрывали. Знамя ждёт глубже — за матовым стеклом Фонда Основателей. Дориан прикладывает перстень к первой печати, но внутренний замок требует подтверждения хранителя. Я достаю Клятвенный клинок. Серебро на рукояти прогревается, когда лезвие касается старой надписи: «Вклад принимается только по воле отдающего».

Печать раскрывается.

Тесса первой замечает, что замок старше нынешнего совета. Он не просит фамилию, кровь или титул. Клятва, которую клинок уже принял от меня, оказывается достаточной.

За стеклом почти нет роскошных реликвий. Полки забиты свёрнутыми схемами, деревянными коробами и серыми книгами. Знамя лежит на широком валу, тяжёлое, потемневшее от времени. Мы раскатываем только нижнюю часть, чтобы не порвать ткань. С лицевой стороны — белые вершины и старое солнце. С изнанки открываются сотни петель, которые мама рисовала по памяти.

Пятьсот двенадцать.

Каждая вышита отдельной нитью. Возле петли есть крошечный узел для соединения с