Подменная кадетка ледяного командора - Николетта Фэй

class="p1">Хольт начинает объяснять допустимую нагрузку, но Севра останавливает его. Она признаёт, что гарантии нет. Если Сердце примет Клятвенный клинок и источник Рена не сорвётся, он останется жив. Кайден тоже — при условии, что не попытается вмешаться.

Я сдвигаю документы обратно. Севра подталкивает их ко мне снова, на этот раз медленнее. Она видела, как я возвращала нити на форму. Знает, что я уже поняла устройство сети: выдернуть несколько человек нельзя, общая нагрузка уйдёт в остальных. Совет предлагает контролируемый отвод вместо случайной гибели.

— Вы предлагаете мне поверить вашему слову о «несмертельном уровне», — говорю я. — Тем же людям, которые записали Илая погибшим и подделали согласия первого Белого резерва.

У Хольта меняется лицо; он ещё не знал, сколько рассказал Кайден. Севра смотрит внимательнее, но не отступает. Она отвечает, что моральная чистота не укрепляет камень и не закрывает проломы. Если у меня есть другой источник нужной мощности, я могу назвать его сейчас.

Я не позволяю загнать себя в выбор между её ритуалом и пустыми руками. Требую показать, почему жертвы необходимы. Расчёты совета и старые карты меня не устроят: любую цифру там можно заменить печатью. Я требую показать щит таким, какой он сейчас.

Севра снимает одну перчатку и прикладывает ладонь к столу. По дереву расходятся световые линии, обсерватория темнеет, а между окнами поднимается карта северной защиты. Щит виден изнутри: огромная полусфера над городом, составленная из тысяч тонких нитей. Сначала она кажется целой. Потом Севра убирает сглаживающий слой.

По нижнему краю полусферы раскрываются трещины. Их десятки, и каждая тянется над жилыми кварталами. Самый широкий разлом проходит над районом угольщиков, где стоит наш дом; другой режет рынок, лечебницу и мост к южной дороге. Через них уже просачивается холод Полярного прилива. На карте гаснут маленькие огни — дома, где защитные печи не справились с первой волной.

Я ищу подмену, знакомую белую оболочку, лишний слой печати. Подхожу настолько близко, что свет проходит через мои руки. Карта отвечает Клятвенному клинку, оставленному этажом ниже: рукоять нагревается через связь, и ложные линии должны были бы дрогнуть. Ничего не меняется.

Севра разворачивает поток к счётным кольцам. Они показывают запас Сердца, скорость разрушения и время до основного удара. Первый курс даёт меньше десятой части нужной силы. Белый зал, Рен и источник Кайдена закроют разломы на одну зиму. Старый добровольный щит мог бы заменить их, но сгоревшие гнёзда не восстановить за три дня.

— Почему раньше вы говорили о шестидесяти четырёх? — спрашиваю я. Голос звучит тише, чем хотелось бы, потому что на карте гаснет ещё один дом. — Теперь вам нужен весь курс. Через час понадобится вся академия?

Севра впервые раздражается. Она отвечает не сразу, заставляя себя вернуть ровный тон. Разрушение ускорилось после повреждения Кайдена и остановки части Белого зала; кроме того, Великие дома годами забирали из сети больше, чем признавали. Она не снимает с них вины, но и не собирается позволить городу погибнуть ради будущего суда.

Мне хочется схватиться за эту оговорку: значит, дома виноваты, значит, можно заставить их вернуть силу. Севра открывает второй слой карты. Над родовыми кварталами источники уже отдают максимум, однако их линии усилены за счёт прежних извлечений и завязаны на тот же повреждённый контур. Резко оборвать их сейчас — получить обрушение раньше прилива.

Она приближает нижний город. В световых улицах появляются цифры: число жителей в каждом секторе, места в убежищах, время эвакуации. Южная дорога пройдёт через зону ледяного ветра за восемь часов до удара. Увести можно несколько тысяч, если открыть ворота прямо сейчас. Остальные не успеют.

Я заставляю Севру назвать число вслух. Она смотрит не на меня, а на город за открытыми створками. Ей тоже приходится сделать вдох перед ответом.

— Двадцать девять тысяч восемьсот сорок человек останутся под разломами, — произносит она. — Это расчёт при полной эвакуации тех, кого ещё возможно вывести.

На карте трещина над угольным кварталом становится шире. Свет проходит через крышу нашей прачечной и гаснет на соседней улице.

Без ритуала погибнут почти тридцать тысяч человек.

Глава 21. Старая вышивка

Почти тридцать тысяч.

Число идёт за мной по лестнице из обсерватории, не уменьшаясь ни на одного человека. Счётные кольца Севры исчезают; перед глазами остаются мокрые крыши нижнего города, наша прачечная и переулок, где зимой старики ставят жаровни прямо у дверей. Под разломом щита они исчезнут первыми. Соглашение на столе совета всё ещё не подписано, но руки пахнут его сухой бумагой.

Кайден ждёт у серебряной черты. По тому, как он перестаёт опираться на стену, я понимаю: ответ уже прочитан у меня на лице. Он не спрашивает, соврала ли Севра. Просит только назвать время до главного удара.

— Три дня, если разрушение не ускорится. — Я не узнаю собственный голос. — Старые гнёзда сгорели. Отвод от первого курса даёт меньше десятой части. Белый зал, Рен и ваш источник закроют щит на одну зиму.

Кайден принимает каждое слово, не пытаясь отыскать удобную ошибку. Это злит сильнее, чем спор. Я прохожу мимо и только у следующего пролёта замечаю, что он идёт следом, прижимая ладонь к ране. Освободить его оказалось легче, чем смотреть, как человек с чужой силой снова готовится стать необходимой жертвой.

В учебном корпусе кадеты лежат прямо на полу. Прачки подложили под серебряные швы мокрые полосы ткани, преподаватели держат нагрузку на общем контуре. После нашей попытки снять нить никто не двигается без команды мамы. Даже Дориан сидит рядом с Ливией и меняет воду в тазу, когда серебро начинает нагреваться.

Мама замечает меня у двери и сразу отдаёт полотенце другой работнице. Она не спрашивает о сделке, пока я не подхожу к Рену. Брат сидит у трубы, связанный с ней коротким шнуром; после запуска сети команды почти стихли, и эта тишина настораживает его. Я пересказываю расчёт Севры всем сразу, потому что шептать возле ста человек было бы ещё страшнее.

Сначала никто не отвечает. Тесса лежит на боку, щекой к сложенному плащу; под воротом у неё остался красный след от перегретой нити. Она пытается подняться, однако Илай прижимает ладонь к её плечу и получает такой взгляд, что тут же убирает руку, оставляя рядом кружку.

— Значит, она не блефует, — говорит Тесса, когда всё-таки садится. — И мы сейчас держим щит на соплях, мокрых тряпках и двух преподавателях.

Госпожа Рейт устало поправляет: