Подменная кадетка ледяного командора - Николетта Фэй

Клятвенный клинок раскаляется между ладонями. Команда дробится на слои: открыть внешний контур, подтвердить носителя, удерживать до запуска. Под ними идёт служебный отсчёт, который Рен раньше не мог прочитать целиком. Двенадцать часов.

Я произношу время вслух, и Севра у двери впервые сбивается. Стражники двигаются к нам, но в шахте гаснет свет. Сверху трещит старая ткань: Тесса и Дориан раскрывают Знамя Основателей над внешним узлом. Древний контур отвечает клинку, белые трубки на стенах на несколько секунд слепнут.

Этого хватает, чтобы Рен отпустил рукоять. Я выдёргиваю клинок из наших ладоней, связь остаётся тонкой горячей линией между источниками. Дориан распахивает боковую дверь, которую совет считал мёртвой, и мы вытаскиваем Рена вместе с ремнями: замки не поддаются, Дориан вырывает крепление из дерева. Каждый шаг от Сердца отдаётся через связь болью в его шее и моей.

Севра не гонится сразу. От этого хуже: до запуска нам всё равно придётся вернуться к Сердцу, и она это знает.

В прачечной мама сначала срезает остатки ремней, только потом замечает кровь на моей ладони и белую линию, вспыхивающую вместе с печатью брата. На её вопрос Рен отвечает раньше меня: мы совершили глупость. Под маминым взглядом ему хватает совести добавить — добровольную. Это не успокаивает её, зато ножницы, которыми она уже примеривалась к моей ладони, возвращаются на стол.

Я пересказываю приказ про двенадцать часов. Помещение меняется мгновенно. До этого у нас был почти день; теперь над головами ещё капает вечерняя стирка, а к рассвету Белый резерв уже может быть открыт. Дориан уходит к кадетам — поднимать тех, кто способен говорить с семьями, Тесса несёт копии ведомостей преподавателям и на кухни. Мама разворачивает Знамя на длинном столе и делит прачек по районам: родственники, поставщики, лечебницы, мастерские, служебные ворота.

Нам нужны пятьсот добровольцев за двенадцать часов. Связь с Реном не даёт даже работать в разных концах помещения. Стоит мне отойти, управляющая печать посылает новый толчок, будто проверяет поводок. Брат получает то же и злится уже на сам факт, что я это разделяю. Мама усаживает нас за соседние столы и велит составлять списки тех, к кому пойдут первыми. Мы спорим о фамилиях, перечёркиваем тех, кого совет успеет запереть, добавляем людей из нижнего города. Это почти похоже на обычную работу, пока очередная команда не заставляет нас обоих одновременно схватиться за край стола.

Кайден появляется через двадцать минут. Он уже знает о связи и о двенадцати часах. Возле Рена останавливается на той дистанции, которую брат сам держит после Белого зала, и спрашивает, слышны ли команды. Рен морщится: фоновый приказ остался — вернуться, ждать, подготовиться. Когда Кайден переводит взгляд на меня, я подтверждаю, что всё проходит через меня тоже.

Он просит выйти в сушильную галерею. По тому, как тщательно избегает остальных, ясно: у него уже есть решение, и мне это не нравится ещё до первого слова.

В галерее жарко от труб, окна покрыты паром. Когда-то здесь Кайден впервые назвал меня Мирой. Сейчас на нём простая рубаха без знаков, рукав пропитан кровью, а на поручнях после касаний остаются случайные белые следы силы. Он лишён чина, дома и права приказать даже дежурному у двери, но привычка приходить с готовым выходом осталась.

Кайден предлагает поставить вместо резерва свой источник. Говорит спокойно: усиленный слой построен на том же первом контуре. Если вернуть его к Сердцу и открыть старые каналы, единичного выброса может хватить, чтобы закрыть разломы до восстановления распределённой схемы. Я спрашиваю, сколько останется ему самому.

После паузы Кайден отвечает: природный источник может пережить отделение усиленного слоя. Может не пережить. Расчётов для такого случая никто не проводил.

Я опираюсь ладонями на тёплый стол, чтобы не сорваться на крик, и спрашиваю, когда он собирался сообщить остальным, что уже назначил себя новой жертвой. Кайден раздражается, пытается назвать это вариантом, но фраза не успевает прозвучать убедительно даже для него.

— Вы пришли ко мне с готовым способом умереть полезно, — говорю я. — И опять хотите, чтобы все остальные только успели согласиться.

Он резко выдыхает и тут же хватается за бок. Рана напоминает о себе раньше спора. Я почти иду к нему, но остаюсь на месте: иначе мы опять окажемся там, где он решает, а я спасаю последствия. Кайден замечает это и тоже перестаёт давить.

Он признаёт, что первая мысль была именно такой. Отдать источник целиком, закрыть щит, снять со стола сто двадцать кадетов. Его жизнь в этой арифметике кажется дешевле сотни чужих. Я спрашиваю, для кого дешевле, и ответ не приходит.

Тогда я напоминаю ему пятерых выживших из первого опыта, четырёх кадетов за восемнадцать дней молчания, Рена, попросившего сестру убить его. Слишком многие уже решили, что сами — удобная цена. Ещё один человек, единолично выбравший себя жертвой, не исправит систему, которая выросла из таких решений.

Кайден долго молчит, потом проводит ладонью по лицу. Когда снова смотрит на меня, злость ушла, осталась усталость человека, которому гораздо легче отдать жизнь, чем разделить решение.

— Хорошо. Что вы хотите, чтобы я сделал?

Вопрос почти тот же, что он задал после потери власти, только теперь произнести его тяжелее. Я отвечаю буквально: дожить до утра. Перестать приносить мне смерть Кайдена Арвеля как готовый план и помочь проверить, можно ли использовать его усиленный источник по старой схеме — малыми долями, с возможностью отключиться. Если расчёт не сойдётся, решать будем вместе с Реном, мамой, кадетами и добровольцами.

Кайден кивает не сразу и наконец признаётся без привычной сухости:

Я невольно усмехаюсь. За последние дни это единственная его фраза, с которой невозможно спорить. Он тоже почти улыбается, но тут связь с Реном отдаёт очередной болью. Приходится опереться о косяк и переждать команду «вернуться к узлу».

Кайден подходит, однако не касается меня. Просто остаётся рядом, пока белый нажим не ослабевает. Когда я выпрямляюсь, между нами меньше шага, и эта дистанция вдруг ощущается иначе. У него нет больше власти надо мной. Никакого приказа, долга, служебной зависимости, за которой можно спрятать собственное желание.

Мне хочется к нему, и слишком поздно делать вид, будто это началось сейчас. Были тренировки, Белый коридор, его ладонь у моей спины, моя ярость из-за его тайн, гладкий перстень на полу Зала присяги. Кайден замечает, куда я смотрю, и чуть отступает — будто даже теперь хочет убедиться, что старой вертикали между нами действительно нет.

Я