Подменная кадетка ледяного командора - Николетта Фэй

палец. Брат напротив запрокидывает голову, и я мгновенно получаю его боль — белое давление под челюстью, требование назвать второй код, ощущение чужих пальцев на собственной памяти.

— Девять, четыре… — начинает Рен.

Я бросаю иглу и дважды стучу ему по костяшкам. Он сбивается, но третья цифра всё равно вырывается шёпотом. Тогда я заставляю его спорить со мной о последовательности стирки красных мундиров. Вопрос глупый, знакомый до раздражения. Рен автоматически огрызается, что красные никогда не клали после чёрных, и на несколько секунд команда теряет ритм.

Мама видит, как у меня дрожат пальцы, и забирает недошитый воротник без замечаний. Ей не нужно говорить, что я сейчас плохая портниха. Она переводит меня к Рену и просит вслух повторять каждую команду, которую удаётся распознать. Госпожа Рейт записывает их рядом со схемой Сердца.

Прачечная делится на два ритма. За столами распарывают подкладки, прокладывают серые петли и соединяют готовые мундиры в группы по десять через съёмные тесьмы. Тесса у трубы принимает имена и вычёркивает тех, кого записали без личного согласия. Дориан носит форму между первым курсом и прачечной и каждый раз сначала спрашивает Ливию, хочет ли она продолжать.

Ливия хочет. Дориан спорит с ней только один раз. Потом садится рядом, пока портниха меняет белый шов на серый, и требует объяснять сестре каждый шаг так же подробно, как объясняли обувщику.

Кайден с госпожой Рейт считают, сколько готовых петель выдержит первое подключение. Его усиленный источник они тоже отмечают как один из узлов, причём Кайден сам пишет рядом ограничение: только малая доля, отключение по первому требованию. Когда он приносит схему мне, я задерживаю взгляд на этой строке. Он замечает и тихо говорит, что помнит наш разговор. Больше ничего добавлять не приходится.

Через час готово тридцать семь мундиров. Лечебница дала двенадцать добровольцев, кухни — девятнадцать, котельные — восемь. Семьи кадетов собираются у служебных ворот; Тесса передаёт инструкции через поставщиков хлеба и угля. Совет перекрыл колокола, но служебные трубы гремят без пауз.

Потом приходит сигнал с восточной лестницы.

Один длинный, два коротких. Стража.

Мама поднимает голову ещё до повторения. Она знает расстояние по трубе: от восточного поста до прачечной меньше пяти минут. Дориан предлагает выставить кадетов в коридоре, но Алета резко запрещает. Люди в форме всё ещё частично связаны с Белым резервом; драка может дать сети новый выброс. Она велит закатить к двери мокрые тележки, открыть пар из сушильного отвода и продолжать шить.

— Мы не удержим корпус тележками, — говорит Тесса. Она уже собирает бумаги, но не убегает; ждёт, куда их переносить. — Хольт приведёт внутреннюю стражу.

Мама смотрит на потолочные трубы, потом на готовые мундиры. Ей нужно сохранить не комнату. Нужна работа. Она делит людей: половина уходит через угольный проход в банное крыло вместе с серыми нитями, часть переносит готовую форму в лечебницу. В прачечной остаются те, кто знает раскладку и сможет задержать стражу, будто главный участок всё ещё здесь.

Я сразу понимаю, что мама записала себя в последнюю группу.

— Нет, — говорю я слишком громко и уже встаю.

Рен вскидывается вместе со мной. Связь принимает мой порыв за его движение к Сердцу, управляющая печать вспыхивает. Мы оба едва не падаем. Кайден подхватывает Рена, я цепляюсь за край стола, и в этот же момент из глубины сети приходит ВТОРОЙ ЗАМОК. ПОДТВЕРДИТЬ.

Мама оказывается рядом только после того, как я снова различаю лица. Она не гладит меня и не просит успокоиться. Подсовывает под мою ладонь Клятвенный клинок и говорит, что через несколько минут нам с Реном придётся идти к старому внешнему кольцу. Готовые добровольные петли надо подвести к Сердцу до третьего замка. Иначе вся эта шитьё останется просто одеждой.

Я спрашиваю, кто поведёт остальных из прачечной. Мама отвечает, что сама знает угольный ход лучше любого из нас. Слишком быстро. Я знаю этот тон: так она говорила, когда в детстве отправляла нас с Реном наверх и сама оставалась собирать воду после прорыва трубы.

— Ты идёшь с нами, — говорю я и хватаю её за запястье. — Пусть здесь останется кто-то другой.

Алета смотрит на мою руку, потом на Рена. Брат держится за Кайдена и пытается не произнести очередную цифру. За стеной уже слышен металлический удар в первую служебную дверь.

Мама освобождает запястье не рывком. Просто поворачивает мою ладонь и вкладывает туда катушку серого серебра.

— Кто-то другой не знает, какие ящики оставить на виду и какую трубу перекрыть последней. Ты сейчас нужна Рену. Ему с тобой вообще не повезло, но раз уж вы связались, бросать его посередине тоже поздно.

Она пытается сказать это привычно, почти сердито. На слове «поздно» голос всё-таки садится. Я замечаю, как мама злится на собственную слабость: тут же зовёт портниху и велит уносить третью схему, хотя женщина стоит в двух шагах и всё слышала.

Кайден открывает решётку в угольный проход. Туда уже уходят люди с тюками готовой формы. Рен делает шаг и останавливается, потому что я не двигаюсь. Через связь он чувствует мой выбор раньше, чем я его принимаю.

Если я останусь, Сердце дожмёт его. Если уйду, за спиной останется мама и дверь, по которой уже бьют стражники.

Я делаю шаг к ней.

Алета разворачивается к переговорной трубе, и решётка между нами начинает опускаться. Она сама тянет рычаг с прачечной стороны. Я бросаюсь вперёд, но Рен вскрикивает — третий импульс проходит через нашу связь и выворачивает ему руки. Мне приходится схватить брата прежде, чем он ударится о стену.

Мама видит это через сужающуюся щель. На секунду перестаёт быть женщиной, которая руководит всей прачечной, и просто смотрит на нас обоих — на сына, которого уже однажды потеряла, и на дочь, которая собирается повторить её ошибку.

— Мира, — говорит она, и теперь в голосе нет приказного металла. — Не возвращайся за мной.

Глава 29. Пятьсот добровольцев

— Не возвращайся за мной.

Мамин голос остаётся по ту сторону решётки, когда угольный проход уводит нас вниз. Я ещё несколько шагов слышу удары в прачечную дверь, потом камень глушит их. Каждый звук заставляет обернуться, но Рен идёт рядом, одной рукой держась за стену. Стоит мне замедлиться, управляющая печать в нём оживает, и через нашу связь приходит знакомое белое давление: ВЕРНУТЬСЯ К СЕРДЦУ.

Мне приходится выбирать снова, на каждом повороте.

Я дважды стучу