Сумей дождаться рассвета - Ирина Бовтрукевич

Вот так мы с Лерой и прекратили общаться. Нам стало не по пути. Однако спустя несколько лет, когда умер дядя Коля, мне позвонил Сережа, ее брат, и позвал на похороны. Я не смогла не проститься с хорошим человеком, которого знала самого детства и который сделал для меня много добра. Да что я тебе говорю? Сама знаешь: когда-то мы все были как одна семья.

В тот день я долго готовилась к встрече, настраивалась. И все прошло нормально. Только уже после поминок, когда все практически разошлись, Лера, принявшая лишнего, увидела у меня новую модель мобильника. Она вскипела от злости и выдвинула в адрес своего мужа претензию, что вот у нее-то такого до сих пор нет. Потом стала цепляться уже ко мне напрямую и повышать голос. Павел пытался ее успокоить, но все было бесполезно. Я решила, что пора уходить, и начала собираться, как вдруг ее убитая горем мать попросила меня остаться — как близкого семье человека. Заплаканная тетя Валя отослала к соседям крутившегося возле нас Ромку и, подойдя к нам вплотную, присела на диванчик. Громко вздохнув, будто выдохнув накопившееся за долгие годы, она тихо заговорила, глядя Лере в глаза:

— Я долго терпела твои выходки, дочка. Ради него, — почти прошептала она, имея в виду покойного дядю Колю. — Понимаю, что не время, но отца уже нет, теперь пусть смотрит на тебя с небес. А я терпеть больше не хочу и расскажу все.

— Это о чем же? — с ухмылкой и даже с некоторой издевкой в голосе огрызнулась Лера.

— Как ты появилась у нас, — спокойно ответила Валентина Петровна.

В комнате повисла тягучая тишина. Казалось, что одновременно онемели все.

— Хочешь рассказать, как ты меня рожала? Интересненько, — попыталась съязвить подруга.

— А я тебя не рожала, — почти прошептала тетя Валя.

Лера вмиг протрезвела и уставилась на мать так же, как и все, кто сидел в комнате.

— Видимо, гены никак и ничем поправить действительно невозможно. Яблочки от яблоньки далеко не падают, — тетя Валя замолчала на секунду, а потом продолжила рассказ дальше: — Хоть ты и росла в нашей семье, обогретая, одетая, накормленная, в любви и заботе, никогда не знала отказа и голода, но вот что теперь выдаешь… Ты стала полной копией своей матери.

— Мама, что ты несешь?! — закричала Лера.

Мы, оглушенные, совершенно не понимали, что происходит.

— Коля принес тебя к нам, когда тебе было три месяца от роду: хорошенькую, маленькую и очень на него похожую. И я приняла тебя как родную, — продолжила тетя Валя.

Лера попыталась что-то возразить, но натерпевшаяся женщина не слушала ее:

— Потом отец оформил документы, а я удочерила тебя — и ты стала моей дочкой. Таким же моим ребенком, как твой брат Сережа. Вы оба — мои дети. И были, и есть. Но то, как ты живешь сейчас и что делаешь с нами всеми…

Лера сидела белая как полотно. Все ждали объяснений.

— То есть вы мне не родные? — прошептала она, а Валентина Петровна продолжила:

— Ее звали Рита. Она была моложе нас, родом из деревни где-то под Ивано-Франковском. Приехала в Минск по вербовке. Тогда, в начале шестидесятых, в столицу приезжала молодежь и из деревень, и из других республик СССР — работать на стройки, на заводы. Это называлось «приехать по вербовке». И она так. Красивая, молодая — мужики цеплялись, как рыба на крючок. Ей и двадцати-то лет не было еще, — вздохнула тетя Валя.

Было видно, как тяжело даются ей эти воспоминания о том, о чем они с дядей Колей молчали столько лет! Никто из нас не проронил ни слова, одна только Лера периодически порывалась сказать что-то, но сама же себя и останавливала.

— Работали они вместе, вот и Коля тоже не устоял перед Ритой — случился роман. Когда она забеременела, даже уйти хотел к ней, но вовремя одумался, да и профком с партией помогли — тогда с этим было строго, — рассказывала Валентина Петровна. — Я же болела сильно. После первых родов у меня удалили одну почку, дали инвалидность, я чуть в себя пришла, плохо выглядела, не работала уже. А что мужику надо? Вы сами взрослые и уже все знаете и понимаете. Рожать мне больше не разрешали. Жили мы тогда в коммуналке. Коле пришлось выбирать между ней с тобою и мной с Сережкой. Он мучился, но все-таки остался с нами. А потом завел разговор о том, чтобы забрать к нам свое дите, родившееся на стороне. Для твоей мамаши ты была обузой — она и не собиралась останавливаться, продолжая свою разгульную жизнь. Через три месяца после родов пришла пора выходить на работу: тогда декретов таких, как сейчас, не было — три месяца и все. Ей оказалось не с кем оставлять тебя, Лера, и она под нажимом Коли сдалась, отдала тебя нам. Много сил батька приложил, чтобы оформить все официально: ее отказ, твое удочерение… Все получилось только благодаря одному родственнику, который занимал тогда высокий партийный пост. Он стал единственным, кто знал наш секрет.

Спустя два года мы переехали сюда, получив эту квартиру. Родственникам тоже сказали, что это я тебя родила: в Минске, ты знаешь, у нас никого из близких тогда не было, наши все жили далеко. Коля перешел на другую работу. Вот поэтому ни новые соседи, ни родственники даже не догадывались, да и не узнали бы никогда, что ты мне не родная… Если бы ты, Лера, не стала со временем такой же, как твоя мать-распутница.

Стояла глухая тишина. Огорошенные услышанным, мы не могли проронить ни слова. Молчание прервала Лера. Она тихо встала и, позвав с собой Павла, почти шепотом выдавила:

— Спасибо, что все рассказала, — потом, вытирая льющиеся слезы, уже чуть громче произнесла с нажимом на слове «мама»: — Больше тридцати лет, мама… Почти сорок… А я-то думаю…

Лера перевела дух и, собравшись с силами, поинтересовалась:

— Где она сейчас, ты знаешь? Что с ней?

— Не знаю и знать не хочу, — с обидой в голосе ответила пожилая женщина, явно рассчитывавшая услышать вовсе не эти слова в ответ на такое нелегкое признание.

Павел с Лерой, забрав Ромку от соседей, ушли, а тетя Валя не стала их останавливать. Я тоже ушла и всю дорогу обдумывала услышанное. Мы все росли вместе, знали семьи друг друга со времен нашего детского садика.