В ожидании шторма - Эмбер Келли

с бухгалтером. Я изучила каждый счет за коммуналку, каждую накладную на корма и каждый чек от ветеринара, которые ложились мне на стол. Я до копейки знаю, как сильно мы затянули пояса. Но это не значит, что я готова начать резать на куски ранчо, которым наша семья владела поколениями, и распродавать его первому встречному, кто больше заплатит.

Я медленно киваю, обдумывая ее слова.

— Я понимаю. Правда понимаю. Но есть разница между тем, чтобы распродавать все подряд, и тем, чтобы сделать необходимый шаг ради сохранения того, что можно будет передать следующему поколению.

Ее губы слегка приоткрываются. По огоньку в ее глазах я вижу, что задел за живое.

Возвращается официант с нашими блюдами, и мы оба умолкаем, пока он расставляет тарелки. Пахнет потрясающе: жареная рыба, цитрусы, пряные травы и свежие овощи, которые выглядят так, словно их сорвали только сегодня утром.

Она смотрит на свою тарелку. Лицо у нее становится отрешенным.

— Мэтти?

Она поднимает на меня глаза.

— Я так понимаю, ты принес бумаги? — спрашивает она, и ее голос слегка дрожит.

— Да, но мы можем заняться этим позже. Давай сначала поедим.

В ее глазах вскипают слезы, и у меня внутри все падает.

— У меня пропал аппетит. Пожалуй, я поеду домой. Заберу твое предложение в Уайлдхейвен Шторм и сяду обсуждать его с дедушкой, бабушкой и отцом.

Твою мать.

Я откладываю вилку и достаю папку, которую до этого убрал под стол к своим ногам. Она косится на нее с опаской, пока я передаю документы.

— Спасибо, — говорит она, начиная подниматься со стула.

— Уверена, что не останешься поесть?

— Я просто хочу уйти, Кейсон, — произносит она. Ее голос срывается.

— Я попрошу, чтобы тебе все завернули с собой, — говорю я, подавая знак официанту.

— Забери себе. Завтра пообедаешь получше, — шепчет она и, прежде чем я успеваю вставить хоть слово, разворачивается и уходит.

Глава 19

Я даже вкуса еды не почувствовала. И зачем только наряжалась? В этом нелепом джинсовом платье я выгляжу так, будто собралась на свидание в какое-то дешевое кантри-кафе, а не на деловую встречу. Ведь именно так все и преподносилось. По крайней мере, он сам так сказал. И я согласилась. Вообще-то, это я громче всех твердила, что это никакое не свидание. Я повторила это Чарли, Шелби и каждому, кто хоть мельком взглянул на меня перед уходом с ранчо, — это, блять, не свидание.

Тогда почему такое чувство, будто мое сердце просто растоптали?

Я уставилась на папку с документами в руках. Его слова все еще звучали в голове — взвешенные, тактичные, честные. Слишком честные. Из-за такой честности на него даже разозлиться невозможно. И это куда хуже, чем если бы он пришел с наездом, сыпал жадными заумными терминами и пытался подмять меня под себя. С этим я могла бы бороться. С этим я бы боролась. Но что мне делать с этим?

Холланд Ладлоу предлагает чертовски хорошую сделку. Более чем честную цену. Кейсон даже не забыл упомянуть, как много «Уайлдхейвен Шторм» значит для моей семьи и для меня лично. Он сказал, что не хочет ничего у нас отбирать. Напротив, он намекнул, что, расставшись с небольшим куском земли, мы сможем спасти все остальное. Сохранить наше наследие, чтобы будущим поколениям Штормов вообще было что передать.

И вместо того чтобы проявить благоразумие, увидеть в этом возможность и выслушать его как взрослая женщина, я чувствую себя ничтожной.

Будто я сокрушительно проиграла. Будто подвела абсолютно всех.

Поэтому я поступила так, как поступил бы любой невзрослый человек. Сбежала. Слезы подступили мгновенно, обжигая глаза, и сдерживать их уже не было сил. Нельзя было позволить ему увидеть, как я расклеиваюсь. Не там. Не в зале, полном людей. Я оставила Кейсона в полном шоке, прижала папку к груди и выскочила из бистро под оглушительный звон колокольчиков над дверью.

Мой пикап стоит чуть поодаль, под осинами у самого края парковки. Дрожащей рукой я достаю ключи из кармана, пальцы не слушаются, а слезы вот-вот хлынут ручьем.

Просто дойди до машины, Мэтти.

Я заставляю ноги двигаться быстрее по асфальту.

— Мэтти! — доносится сзади крик Кейсона, как раз когда я касаюсь дверной ручки.

Я зажмуриваюсь. Черт бы все побрал.

— Пожалуйста, — запыхавшись, умоляет он, и я слышу, как его шаги хрустят по гравию. — Остановись. Просто посмотри на меня.

— Не могу, — выговариваю я, все еще стоя лицом к машине. Плечи у меня дрожат.

Слышу, как за моей спиной он замедляет шаг, а затем останавливается. Он не трогает меня сразу. Дает мне секунду. Еще одну. И наконец я чувствую его руку. Он осторожно разворачивает меня, его пальцы на моем плече теплые и надежные.

Я не поднимаю глаз.

— Я в пяти секундах от того, чтобы разрыдаться, — шепчу я.

— Так рыдай, — тихо отвечает он. — Я тебя держу.

И в то же мгновение я сдаюсь.

Его руки крепко обнимают меня, укутывая сильным, теплым телом, и не упасть в них просто невозможно. Я плачу — навзрыд, но беззвучно, как плачут, когда слишком долго все держат в себе. В этом нет никакой красоты или изящества. Только первородная, идущая из самой глубины боль. А Кейсон просто меня держит.

Я утыкаюсь лицом в его грудь, пальцами впиваясь в ткань его рубашки, словно это единственное, что удерживает меня на земле. Его запах успокаивает. Он знакомый, безопасный и опасный одновременно.

Когда рыдания наконец стихают, я отстраняюсь, и он берет мое лицо в ладони. Большими пальцами вытирает мокрые дорожки со щек.

— Я не хотел сделать тебе больно, — говорит он.

— Знаю.

— Я не пытаюсь все испортить. Я хочу, чтобы стало лучше.

— Знаю, — повторяю я.

Он приподнимает мой подбородок. Его взгляд пристальный, яростный, темный и полный чего-то такого, чему я не могу найти названия, но ощущаю глубоко в груди. А затем он наклоняется и прижимается губами к уголку моего глаза, как раз когда оттуда скатывается очередная слеза. Он зацеловывает ее, затем следующую. И наконец его губы находят мои.

Сначала поцелуй мягкий. Нежный. Осторожный. Будто он спрашивает разрешения. Но затем он становится глубже, и все вокруг меняется.

Я сжимаю его рубашку в кулаках и притягиваю его ближе. В моем ответном поцелуе нет никакой осторожности. Только голод и отчаянная нужда. В него вылились годы скопившегося одиночества и горя. Груз того, что я была опорой и спасителем для всей семьи, испаряется. Сейчас, впервые в жизни, мне хочется, чтобы обо мне просто