( Не ) Новый сосед на мою голову - Анна Бигси

Он светит мне в глаза фонариком, щупает пульс, слушает легкие. Я покорно выполняю его тихие просьбы: «Сожмите мою руку. Сильнее. Теперь другую. Поднимите левую ногу». Левую получается, через силу, будто она налита бетоном. Правую - нет.

- Доктор, - голос мой звучит хрипло, будто и не мой вовсе. - Я ног... не чувствую.

Врач не проявляет удивления. Он просто кивает, с профессиональным, отстраненным спокойствием.

- Анна Сергеевна, можете выйти на минутку? - обращается он к медсестре. Та понимающе кивает и удаляется.

Когда дверь закрывается, доктор присаживается на край стула рядом с кроватью.

- Сначала хорошие новости, - начинает он. - Вы живы. Черепно-мозговая травма легкой степени, сотрясение, пара ребер, но это ерунда. Вы крепкий мужчина, справитесь. Главная проблема - таз. У вас сложный, но, что важно, стабильный перелом тазового кольца. Кости треснули, но не сместились относительно друг друга. Это хорошо.

Я смотрю на него, стараясь понять. Слова вроде знакомые, но смысл будто пролетает мимо, не задерживаясь.

- В смысле? - выдавливаю я. - А почему я ног не чувствую?

- Скорее всего, не чувствуете из-за мощнейшего болевого шока, отека и временного ущемления нервных окончаний в области травмы. Главное сейчас обеспечить правильное сращение. Поэтому слушайте внимательно, - он переходит на тон четкого инструктажа. - На ближайшие шесть, а возможно, и восемь недель для вас существует два главных врага: осевая нагрузка и сидение. Вставать на ноги категорически нельзя. Вес тела - ваш злейший враг, он может вызвать смещёние. Сидеть тоже под строжайшим запретом или с огромными ограничениями. Позвоночник и таз в сидячем положении под углом, это нагрузка.

Я слушаю, и картина медленно проясняется. Жуткая, унизительная.

- То есть... коляска? - сипло спрашиваю я.

- Да. Перемещаться только на костылях, но полностью исключив нагрузку на ноги, или в коляске. Это не навсегда, Евгений Юрьевич. Это жесткий режим на два месяца, чтобы дать костям шанс срастись так, как надо. Если проигнорировать, будет хроническая боль, хромота, проблемы на всю жизнь. Если выдержать, у вас есть все шансы вернуться к нормальной жизни.

- Вернуться.... в строй? - уточняю я, цепляясь за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Доктор пожимает плечами, но в его глазах не отрицание, а профессиональная осторожность.

- Медицина гарантий не дает, но при идеальном сращении и, я повторюсь, невероятном упорстве в реабилитации, да. Сначала кости должны срастись. Потом заново учиться ходить. Потом бегать. Это минимум четыре-шесть месяцев тяжелой, ежедневной работы. И это не только физически. Психологически придется бороться со страхом. Со страхом упасть, получить повторную травму, не выдержать боли. Боль, кстати, будет вашим постоянным спутником при любом неловком движении, при попытке перевернуться. Будет тяжело. Очень.

Он говорит об абсолютной беспомощности в быту. О том, что даже добраться до туалета станет сложнейшей задачей. О зависимости от других в самых простых вещах. Говорит без прикрас. Это не приговор. Это жестокий, унизительный, но конечный марафон с четкими правилами и, главное, с финишной чертой.

Я теряю связь с врачом и понимаю, что не слышал последние несколько фраз, которые он говорил, пока меня не дернуло от его фразы:

- Кстати, о жене, - Он пытается улыбнуться, но получается криво. - Она у вас боевая, надо отметить. Это очень хорошо. Все отделение на уши поставила, рвется к вам. Угрожала даже, представляете? - смеётся доктор.

- Если честно, нет, - признаюсь ему.

- Вот, теперь будете знать, какая она у вас. Как разъяренная львица, - будто даже с тихой завистью замечает врач, а я не представляю Яну в той роли, и то, жена она бывшая, так что… - В реанимацию, сами понимаете, нельзя. - Объясняет мне врач. Но ей, кажется, отказать смерти подобно. Шутить, конечно, не время, но вы ее предупредите, а? А то у меня медсестры уже трясутся. - Он улыбается шире.

Кроше эта роль подходит идеально. Вот она бы разнесла тут все по кирпичику, если бы ей было нужно. И я вдруг тоже улыбаюсь. В другой реальности, в моменте «до» мы могли бы быть счастливы, а теперь я не думаю, что будет справедливо снова портить ей жизнь. В детстве я был глупым мальчишкой, теперь отдаю себе отчет в том, что делаю.

- Доктор, - зову его. - Не надо. Не зовите ее. И не говорите ей... все. Пока. Ладно?

Врач смотрит на меня, и в его взгляде появляется понимание. Он вздыхает, кивает.

- Простите, я уже пообещал этой женщине, что дам пять минут на то, чтобы она вас увидела, иначе всех пациентов мне на уши поставит, а они мне дороги, - он снова улыбается и подмигивает мне.

Уходит. Я остаюсь один в этой белой, тихой, пахнущей отчаяньем коробке, и тогда тишину внутри взрывает. Злость. Глухая, бессильная ярость на себя. На эту долбаную плиту. На нелепую, дурацкую случайность. На свое тело, которое предало. Страх. Леденящий, всепоглощающий. Что теперь? Лиза. Служба. Квартира. Жизнь. Все рассыпается в пыль.

«И что дальше?» - знакомый вопрос бьется в висках, и снова остается без ответа, будто меня прокляли. Отчаяние накрывает с головой, густое, черное, и хочется заорать. Но я не ору. Я просто лежу и смотрю в потолок, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Дверь открывается тихо. Зажмуриваюсь, делая вид, что сплю. Слышу легкие шаги. И тяжелый больничный запах разбавляет другой: ее духи, едва уловимые, и прохладный, чуть сладковатый утренний воздух. Стучит отодвигаемый стула. Она садится.

Тихо. Минуту. Две.

- Как же так? - голос Кроши звучит негромко, почти шепотом, но в нем - целая буря невысказанных эмоций. - Ты же мне обещал себя беречь. Как тебе теперь верить, Чибис?

Я открываю глаза. Люда сидит рядом, бледная, с темными кругами под глазами, но собранная, прямая и даже старается улыбаться. Такая непривычная, деловая, в строгом костюме. Выглядит так, будто пришла не в больницу, а на важные переговоры, где нужно отстоять самое дорогое.

- Не знаю, - отвечаю ей честно, глядя куда-то мимо, посмотреть в глаза никак не решусь.

- Жень, - ее пальцы осторожно, будто боясь обжечься, касаются моей щеки, - с Лизой всё хорошо. Я ей пока не говорила.

- Спасибо.

- Все нормально будет, слышишь? - Кроша говорит это с такой железной уверенностью, будто может силой воли починить сломанный позвоночник.

- Слышу, - бормочу я.

И вдруг понимаю, ей страшно.