Мы нарушаем правила зимы - Ксения Шелкова

воодушевлённо воскликнула собеседница. — Я буду иметь удовольствие рекомендовать вам девицу Анну Алексеевну Калинкину — она занимается с моим старшим сыном живописью. Готовит его к поступлению в Академию художеств! — разумеется, Арина Ивановна не преминула похвастаться Петрушей.

В ходе дальнейшей беседы она объяснила немке, что Анна, кроме живописи может заниматься с девочками и французским языком, и пением, и читать им вслух… Арина Ивановна поручилась за свою протеже как за прекрасно воспитанную и в высшей степени достойную девушку. Фрау Пфайфер обещала подумать, поблагодарила и попросила передать госпоже Калинкиной, чтобы та посетила её для знакомства.

Анна ужасно обрадовалась; она со всех ног поспешила в аккуратный двухэтажный особнячок, где госпожа Пфайфер держала свою школу. Там, в течение двух лет обучались девочки из скромных дворянских и купеческих семей — им преподавали хорошие манеры, французский язык, танцы, живопись и музыку, обучали литературе, словесности, и разумеется, шитью и домоводству. Воспитанницы жили в просторном дортуаре, классы были небольшие и вполне уютные, к тому же в особняке имелась симпатичная танцевальная зала и нарочно устроенное помещение для занятий искусством.

Анна страшно волновалась: это ведь была первая в её жизни попытка получить настоящее место и начать зарабатывать себе на хлеб! Фрау Пфайфер оказалась высокой тощей пожилой особой с длинным носом, впалыми щеками и сурово поджатыми губами. Её рыжеватые волосы наполовину поседели и были уложены в строгий пучок. Она осведомилась, как долго уже Анна учительствует, и есть ли у неё рекомендации?

Анна откровенно созналась, что её единственная рекомендация — от Арины Ивановны, а Петруша — её первый ученик. Разумеется, она не собиралась рассказывать о занятиях французским с девушками из «Прекрасной Шарлотты». Фрау Пфайфер строго поглядела на неё сквозь пенсне, постукивая карандашом о стол.

— У меня нет причин не доверять Арине Ивановне: это весьма почтенная дама, две её девочки занимаются у меня в школе и ведут себя безупречно. Но вы так молоды и неопытны. — Она развела руками. — Разумеется, на место классной или дортуарной дамы вы никак не можете претендовать…

— Конечно же, я понимаю, — покорно кивнула Анна.

— Но мне не помешала бы учительница французского для приходящих учениц! Тем временем, я предложу моей француженке перейти в классные дамы… — задумчиво говорила фрау. — А вы побудете пока на испытательном сроке, если, конечно, вам это подойдёт. Всё же вы слишком молоды, милая.

Несмотря на строгость и неприступный вид, фрау Пфайфер показалась Анне вовсе не злой. Хоть бы всё получилось, как это было бы замечательно!

— Расскажите о себе по-французски, — велела немка. — Я хотела бы больше узнать о вас и… оценить ваше произношение.

И Анна повторила почти такую же историю, которую прошлой осенью рассказывала Лялиной. Она назвалась девушкой из мещанского сословия, рассказала, что папаша весьма заботился об их с сестрой воспитании, что родилась и выросла она в Стрельне.

— Живы ли ваше родители? — осведомилась фрау.

— Папенька преставился два года назад. А моя мать… — Анна поколебалась и высказала свою так долго лелеемую надежду: — Когда я была совсем маленькой, она была вынуждена надолго уехать… По состоянию здоровья она не могла жить в Петербурге. Но я надеюсь вскоре с ней увидеться.

— О, я вам сочувствую! — откликнулась госпожа Пфайфер. — Надеюсь, всё будет хорошо! Ещё мне сказали, что вы скоро выходите замуж…

— Это так. — Анна скромно опустила глаза. — Но наши средства весьма невелики: я и мой жених живём своим трудом. Он сирота. Поэтому служба в вашем прекрасном пансионе, разумеется, была бы для меня огромным счастьем.

Фрау ещё поразмышляла, испытующе глядя на Анну, и наконец поднялась со стула, давая понять, что аудиенция окончена.

— Что же, фройляйн Калинкина, думаю, могу позволить вам попробовать свои силы. Я предложу вам испытательный срок — через две недели вы придёте сюда и сможете приступить к занятиям. От вас требуется поставить произношение у воспитанниц, выучить их французской грамматике, читать с ними на французском стихи и прозу. Я убедилась, что вы говорите весьма бегло и правильно, и надеюсь, справитесь с новыми обязанностями.

— Я вам ужасно признательна! — Анна присела в реверансе и, не помня себя от радости, выскочила на улицу.

День был нежаркий, солнечный; город казался по-летнему немноголюдным. Анна не шла домой, а летела: ей хотелось скорее поделиться приятной новостью с милейшей Ариной Ивановной и Петрушей. Не будь их, она ещё долго не смогла бы получить место в пансионе!

Арина Ивановна была дома и тоже обрадовалась; Петруша же выразил надежду, что занятия с пансионерками не заставят Анну Алексеевну уделять ему меньше внимания.

— Ну, разумеется, нет! — рассмеялась Анна. — В моих интересах, Пётр Семёнович, чтобы вы непременно была приняты в Академию. Ведь тогда я смогу хвастаться вашими успехами перед будущими нанимателями и говорить, что, мол, один из моих учеников — прекрасный скульптор!

Петруша густо покраснел и ретировался в свою мастерскую. Анна же мечтала в этот миг, чтобы Илья скорее очутился дома и порадовался вместе с ней.

Илья появился после рабочего дня — усталый, как всегда, но с сияющими глазами. Анна бросилась ему на шею и поведала свои новости; любимый выслушал и, пока Арина Ивановна с помощью дочери и постоялиц собирала на стол — таинственно исчез. А когда вернулся, вызвал Анну в сад и подарил ей серебряное колечко с малахитом.

Эта скромная драгоценность показалась Анне прекраснее всех бриллиантов, изумрудов и рубинов, что она носила на балы в бытность графиней Левашёвой.

— Оно необыкновенно красивое! Как же ты угадал размер? — Она с наслаждением надела кольцо на безымянный палец левой руки.

— Я помню тебя всю, до малейшей чёрточки. — Илья привычно прикоснулся губами к её руке.

Затем он предложил ей — так просто и спокойно, будто речь шла о совершенно обыденной вещи — обвенчаться в этом же месяце. И тут Анна поняла, что, хотя у неё нет ни малейших сомнений в их чувствах, но она не готова прямо сейчас ответить: «Да!»

Илья догадался об этом ещё прежде, чем она подыскала слова. Анна со страхом — не обиделся ли? — заглянула ему в глаза.

— Илюша, ты не думай… Я ни за кого другого не выйду ни за что на свете, лучше навек одна останусь! — волнуясь, заговорила она. — Мы непременно повенчаемся с тобой! Только, помнишь, я говорила тебе о своей мечте: я просто не могу иначе!.. Я должна хотя бы попытаться…

— Ты говоришь о маменьке?

— Да, милый. Я так решила, я знаю: она точно жива! Ведь не может же быть по-другому! Иначе кто же тогда