Попаданка в тело опозоренной невесты - Юлий Люцифер

Он посмотрел на меня резко.

— Меня тревожит всё с того момента, как я увидел эту печать на твоей руке.

Впервые он сказал это так прямо.

Я не успела ответить.

Потому что брачный знак под рукавом вдруг снова ожил. Не так резко, как раньше. Сначала — тяжёлым теплом. Потом — пульсом, идущим прямо в ладонь. Я сжала пальцы, но было поздно. Камень на шее тоже нагрелся.

Эйрин увидел это мгновенно.

— Вот, — сказал он почти удовлетворённо. — Начинается.

Каэлин повернулся ко мне всем телом.

— Что чувствуешь?

— Тепло… нет, не только… будто что-то тянет, — выдохнула я. — Куда-то вниз. Внутрь.

Сорена здесь не было, и от этого стало хуже. Никто не объяснял, что норма, а что уже опасность. Только Эйрин стоял с таким выражением лица, будто ждал именно этой минуты.

— Не слушайте его, — сказал Тарвис. — Уходим.

Но я уже чувствовала другое.

Не видение. Зов.

Странный, глухой, идущий будто не из комнаты, а из-под пола, из камня самого дома. Сила, память, клятва — не знаю, как назвать. Только она была реальной. И становилась сильнее.

— Здесь что-то есть, — сказала я. — Ниже.

Эйрин медленно склонил голову.

— Разумеется.

— Что под домом? — резко спросил Каэлин.

Отец не ответил сразу.

— Старое хранилище клятвы, — произнёс он наконец. — Место, где фиксировали первичный союз. Я не собирался вести вас туда так рано.

— Но теперь рады? — спросила я сквозь сжатые зубы.

— Теперь это уже не вопрос моей радости.

Каэлин шагнул к нему вплотную.

— Ведите.

— Нет.

— Что?

— Если она войдёт туда сейчас без подготовки, отклик может стать необратимым.

У меня внутри всё сжалось ещё сильнее.

— Что значит необратимым?

Эйрин посмотрел на меня спокойно.

— Это значит, что после этого вы уже не сможете делать вид, будто брак — просто бумага и кольцо. Узел закрепится глубже.

Я перевела взгляд на Каэлина. Он уже понял то же, что и я: нас снова пытаются поставить перед выбором, в котором оба варианта чужие и оба выгодны не нам.

— Значит, вы поэтому ждали? — спросил он. — Чтобы довести её до порога и заставить сделать шаг в нужное вам место?

— Я ждал, чтобы увидеть, какой именно ответ даст печать, — сказал Эйрин. — Теперь вижу.

— И что видите? — спросила я.

Он сделал маленькую паузу, почти наслаждаясь ею.

— Что ты опаснее, чем я рассчитывал. И что мой сын уже слишком быстро начал смотреть на тебя не как на обязанность.

Тишина в комнате стала невыносимо плотной.

Тарвис отвернулся к окну. Один из всадников сделал вид, что занят ремнём на мешке. А у меня внутри всё резко и зло дёрнулось. Не от смущения. Оттого, что Эйрин вообще решил иметь право произносить это вслух.

Каэлин заговорил первым. Очень тихо. И от этого страшнее:

— Ещё раз попробуете судить, как я смотрю на собственную жену, и дальше вы будете говорить уже не со мной, а с людьми, которые закрепят на вас цепи.

Эйрин не отступил.

— Вот об этом я и говорю. Ты уже внутри узла глубже, чем должен был.

— А вы уже слишком давно внутри своей мерзости, чтобы отличать одно от другого.

Я видела, как у Каэлина дрожит напряжение в руках. Не слабость. Усилие сдержаться и не снести отца прямо сейчас. И почему-то именно в этот момент поняла о нём одну очень простую вещь.

Он привык не верить.

Не только мне. Не только дому. Вообще никому.

Потому что так вырос. Среди недосказанности, контроля, старой власти и мужчин, которые называли насилие порядком. И сейчас ему приходится не просто искать правду. Ему приходится ломать способ собственного существования.

Наверное, именно поэтому он так долго цеплялся за холод.

— Каэлин, — сказала я негромко.

Он не сводил глаз с отца.

— Что?

— Посмотрите на меня.

Он повернул голову не сразу. Но всё-таки повернул.

— Это не ваша ошибка, — сказала я тихо, чтобы слышал в первую очередь он. — То, что вы не знали всё раньше.

Лицо у него осталось каменным. Но в глазах на миг мелькнуло что-то живое. И очень уставшее.

— Не сейчас, — ответил он так же тихо.

— Именно сейчас, — сказала я. — Потому что он этого и хочет. Чтобы вы сорвались либо в ярость, либо в вину.

Эйрин, конечно, услышал. И усмехнулся.

— Вот она уже и направляет тебя.

— Нет, — сказала я, не оборачиваясь к нему. — Просто в этой комнате кто-то должен уметь думать без вашей заразы.

Каэлин медленно выдохнул. Потом отступил на полшага от отца. Этого хватило. Напряжение не исчезло, но стало управляемым.

— Хорошо, — сказал он уже ровнее. — Тогда иначе. Вы либо прямо сейчас показываете вход в хранилище клятвы, либо я забираю все бумаги, вас самого, вашего писаря и к утру переворачиваю каждую каменную плиту в этом доме. Вы меня знаете. Я сделаю это.

Эйрин смотрел долго. Очень долго. Потом всё же ответил:

— Вход под часовней. Но не здесь. У главной северной резиденции.

Я резко нахмурилась.

— Вы лжёте. Я чувствую отклик здесь.

Он перевёл на меня взгляд.

— Потому что здесь хранится промежуточный узел. Рабочая комната, не сердце.

— Значит, под домом всё же есть что-то, — отрезала я.

Каэлин тоже уловил.

— Где?

Эйрин промолчал.

Тарвис, до этого молчавший, вдруг подошёл к камину и ногой отодвинул тяжёлый ковёр. Под ним, у самой стены, виднелась железная пластина, врезанная в камень.

— Нашёл, — сказал он мрачно.

На этот раз Эйрин впервые за всё время по-настоящему изменился в лице. Совсем немного. Но мне хватило. Значит, это было то, что он не хотел показывать.

Каэлин повернулся к одному из своих людей.

— Лом.

Через полминуты железная пластина уже поддалась. Под ней оказался узкий