Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер

Нисса смотрела непонимающе.

— Какая?

— Доказательство.

Именно в эту секунду я вдруг очень ясно увидела, что делать.

Не выплескивать склянку.

Не разбивать.

Не пить.

Спрятать.

Если каждый раз они будут приносить мне “лекарство”, однажды у меня должна накопиться не одна страшная история, а реальная цепочка. Склянка, состав, запах, даты, время, отсутствие Рэйвена, приказания Эвелин. Их же метод можно обратить против них.

— Дай мне пустой флакон, — сказала я.

Нисса моргнула.

— Что?

— Любой. Маленький. Из-под духов, масла, хоть из-под старой настойки. Чистый. И еще — воронку. Если не найдешь, свернем бумагу.

Она смотрела так, будто только сейчас по-настоящему поняла: я не собираюсь просто выживать. Я собираюсь собирать против них их же тишину.

— Хорошо, — прошептала она.

Пока она искала в туалетном столике пустой флакон, я села у окна и снова прижала склянку к ладони. Тело трясло не от холода. От воспоминаний, которые шли уже ближе, чем хотелось.

Мирен сидит у этого же окна, только волосы распущены, лицо тоньше, глаза темнее от бессонницы. В руке та же маленькая бутылочка. И она шепчет — не Ниссе, не мужу, не Богу. Самой себе: “Не забудь этот запах. Если проснешься — не забудь”.

Я резко открыла глаза.

Меня будто ударило изнутри.

Не забудь этот запах.

Вот оно.

Значит, и Мирен уже пыталась оставить себе опору через тело, когда поняла, что словам здесь не поверят.

— Госпожа, — тихо позвала Нисса.

Я обернулась.

В ее руках был маленький стеклянный флакон и лист чистой бумаги.

Мы работали молча.

Я держала склянку, она свернула бумагу в воронку. Темная жидкость переливалась медленно, густо. Несколько капель упали на ткань, и запах ударил снова — сладкий, настойчивый, чужой. Я почти видела, как по этой капле когда-то стекало не лекарство, а чья-то продуманная воля довести меня до зимы достаточно слабой, чтобы уже не мешать дому.

— Спрячь большую обратно, — сказала я, когда закончила.

— Куда?

— На столик. Туда, где была. Если пропадет, они поймут.

Она побледнела.

— А если велят выпить при них?

Я посмотрела на нее.

Хороший вопрос.

Правильный.

Потому что до этого момента я еще могла играть в упрямство, в плохое состояние, в отказ. Но теперь, когда они поймут, что я продолжаю сопротивляться, давление станет жестче.

— Тогда мне понадобится свидетелем кто-то, кому Рэйвен поверит быстрее, чем лекарю, — сказала я.

— Кто?

И тут я вспомнила Вардена у двери кабинета, его внимательный, почти голодный интерес, его раздражение, его реплики за столом, его странное предупреждение, что не всякая правда спасает.

Нет. Ему доверять нельзя.

Эвелин — тем более.

Лиора? Слишком рано. И слишком опасно. Но есть еще…

— Управляющий, — сказала я. — Или тот, кто ведет учет поставок. Кто-то, кто не участвует в лечении напрямую, но видит, что в дом привозят.

Нисса задумалась.

Потом тихо:

— Есть мастер Керн. Он ведет закупки для кухни, погребов и лекарской кладовой. Но…

— Но?

— Он человек леди Эвелин.

Конечно.

Значит, и здесь дом обложил себя людьми правильно.

Я медленно выдохнула.

Хорошо. Тогда другой путь.

— Тогда мне нужен список того, что приносили лекарю для моих настоев. Не сейчас. Постепенно. Через прачек, через кухню, через тех, кто моет бутылки. Сможешь?

Нисса смотрела на меня уже почти с ужасом и почти с восхищением одновременно.

— Попробую.

— Не попробуешь. Сделаешь.

Она кивнула.

Вот теперь — хорошо.

Потому что если я хочу дожить до правды, мне нужны не только вспышки памяти и письма Мирен. Мне нужна сеть. Пусть маленькая. Пусть из одной служанки и случайных сведений. Но не одиночество. Одиночество для меня здесь уже один раз почти закончилось могилой.

Шаги в коридоре послышались так внезапно, что Нисса едва не выронила поднос.

На этот раз шаги были быстрые, уверенные, почти раздраженные.

Женские.

Эвелин.

— Спрячь флакон, — прошептала я.

Нисса метнулась к камину. Сунула маленький флакон за фарфоровую статуэтку, большую склянку поставила обратно на поднос. Я едва успела лечь и прикрыть глаза, когда дверь открылась.

Эвелин вошла без стука.

Увидела поднос. Склянку. Меня в постели. Ниссу у окна.

И уже по одному тому, как слегка расслабились ее плечи, я поняла: хорошо. Пока не заподозрила.

— Тебе не стало лучше, — сказала она.

Не спросила.

Утвердила.

Я медленно открыла глаза.

— А должно было? После всего этого внимания ко мне — удивительно, что я вообще жива.

Эвелин поставила на стол еще одну чашку.

Пустую.

И тут я поняла: нет, она пришла не проверять. Контролировать. Возможно, лично проследить, выпью ли я.

— Лекарь велел увеличить дозу, — сказала она.

Меня будто ударило ледяной водой.

Вот оно.

Ни секунды сомнений.

Когда дом почувствовал, что живая жена стала неудобнее вчерашней тени, первое решение — увеличить дозу.

Я посмотрела на вторую чашку.

На склянку.

На ее спокойное лицо.

И в этот момент окончательно поняла: вторая склянка пахла не спасением, а приговором не потому, что была сильнее прошлой.

А потому, что теперь я уже слышала в ней весь их будущий расчет.

До зимы.

До совета.

До тихого красивого исчезновения.

— Нет, — сказала я.

Эвелин чуть склонила голову.

— Что?

— Я больше не выпью из ваших рук ни капли.

Она подошла ближе.

Не спеша.

Глаза — спокойные, почти ласковые.

И именно в этом была главная жуть. Столько женской мягкости можно вложить в лицо, когда в душе у тебя уже давно стоит арифметика чужой смерти.

— Мирен, — сказала она тихо, — не превращай упрямство в самоубийство.

Я посмотрела прямо.

— Вы слишком долго путали эти вещи местами.

И в этот момент уже не я, а она впервые по-настоящему увидела: нет, прежней жены в этой постели больше нет.

Есть женщина, которая поняла запах приговора.

А значит, выпить молча уже не сможет никогда.

Глава 18

Он впервые встал между мной и теми, кому моя смерть была нужна

После моего отказа пить из рук Эвелин вторую склянку в комнате стало так тихо, будто даже огонь в камине понял: сейчас решается не просто очередная сцена между слабой женой и заботливой родственницей.

Сейчас решается, кто в этом доме имеет право приказать мне жить так, как выгодно ему.

Эвелин стояла у столика с чашкой в руках, бледная, безупречно спокойная и страшная именно этим спокойствием. Она не повышала голос. Не бросалась на меня. Не уговаривала ласково дольше положенного. И именно потому ее присутствие ощущалось как удавка, затянутая слишком давно, чтобы теперь уже нуждаться в резких движениях.

— Мирен, — сказала