Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

— И что с того?

— А на той фотографии был старый «Полароид». У многих ли людей моего возраста есть такая камера? Или они хранят бумажные фотографии достаточно долго, чтобы они пожелтели?

— Не знаю. Спроси у него. — Её голос повышается, становится пронзительным.

— Я не могу, потому что…

— Не надо. — Она поднимает руку. — Ничего не говори. Мы прошли через ад из-за того, что ты сделала с той учительницей. И… и… Мы предупреждали тебя, что после следующего инцидента ты окажешься в психушке.

Угроза бьёт как пощёчина. Вся кровь отхлынула от лица и собралась в груди. Сердце колотится о рёбра, как зверь в клетке.

Я не помню, чтобы мне угрожали. В тот момент я была сама не своя. Родители и доктор Сэйнт изменили рецепт, чтобы убедить власти, что я психически неуравновешенна из-за сексуального насилия со стороны мистера Лоусона.

Шок проходит, сменяясь вспышкой гнева. Челюсть сводит. Я тяжело дышу, стараясь произнести слова без запинки.

— Зачем ты говоришь такое тринадцатилетней девочке с черепно-мозговой травмой, если только в прошлом не произошло что-то конкретное?

Её губы дрожат. Она сглатывает снова и снова — и это подтверждает всё, о чём я догадывалась. Я потеряла память не из-за аварии.

— Дядя Клайв что-то сделал со мной, и я сопротивлялась.

— Что? — Она комично округляет глаза.

— Вот почему ты так отчаянно пыталась нас разлучить. Ты не хочешь, чтобы он напоминал тебе о чём-то. Вот почему ты так расстроилась, когда я столкнула мистера Лоусона с крыши, и тебе было плевать, что из-за него я забеременела или что он довёл меня до выкидыша…

— Аметист…

— А два дня назад, когда я позвонила тебе вся в слезах и сказала, что на меня напал мужчина в моём собственном доме…

— Хватит! — Она закрывает уши руками. — Прекрати. Я не хочу этого слышать. Не хочу!

Я скалю зубы.

— Если со мной что-то не так, я должна знать, чтобы получить помощь.

— Просто прекрати, — говорит она срывающимся голосом. — Прекрати или уходи. Пожалуйста.

— Почему бы тебе не сказать мне правду? — кричу я.

Она отворачивается. Её плечи вздрагивают.

— Если хочешь знать, что с тобой случилось, попроси у доктора Сэйнт записи твоих первых сеансов.

На самом деле я запишусь на срочный приём.

У меня отвисает челюсть. Я всё время собиралась позвонить психиатру, но постоянно что-то мешало. Я знаю эту женщину много лет — у неё наверняка тонны материала.

Мама разворачивается на каблуках и уходит, оставляя меня смотреть ей вслед.

— Обед на столе. Не спускайся.

С какой стати мне спускаться, если мой дядя — извращенец?

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

Да, мой отец прекрасно знал, что отправляет меня в недружелюбный дом. Более того — это было частью его плана. Он не просто хотел, чтобы я «вписался в семью». Он хотел, чтобы я сломался. Чтобы я стал пустым, послушным инструментом без лишних эмоций и воспоминаний о другой жизни.

Мачеха заперла меня в подвале почти сразу. Она отделила часть помещения перегородкой из гипсокартона и сделала из него спальню без окон. Два на два метра, сырые стены, бетонный пол, раскладная кровать с тонким матрасом и старый письменный стол, на котором лежала только лампа без абажура. Свет от неё бил прямо в глаза, но выключать её запрещалось — она говорила, что так я «лучше подумаю о своём поведении».

Первый месяц был невыносимым. Мне не разрешали играть, не разрешали брать в руки игрушки, книги, карандаши — ничего, что могло бы отвлечь от горя. Я сидел там часами, уставившись в стену, слушая, как наверху ходят, смеются, едят, живут нормальной жизнью. Иногда мачеха спускалась, чтобы проверить, не плачу ли я. Если заставала слёзы — била по лицу открытой ладонью и говорила, что настоящие мужчины не ревут. В конце концов ей надоело быть моей надзирательницей. Она передала заботу обо мне экономке.

Та женщина оказалась доброй. Она разрешила мне жить в её маленьком коттедже за домом вместе с дочерьми. Там были книги, старые куклы, запах свежей выпечки по утрам и тихие разговоры по вечерам. Мы втроём спали в одной комнате на матрасах, положенных прямо на пол, и иногда я забывал, что наверху существует другой мир. Но каждый раз, когда отец возвращался домой, меня заставляли спускаться обратно в подвал. Он проверял, чтобы я был там — в темноте, в тишине, в одиночестве. Это был ритуал.

Большая часть физического насилия происходила в школе. Старшие братья редко нападали на меня напрямую — они были слишком популярны, слишком чистенькие, чтобы пачкать руки. Вместо этого они создавали вокруг меня вакуум. Любой ученик, который хотел заслужить их похвалу или просто не попасть под их удар, мог толкнуть меня на пол прямо у них на глазах, устроить засаду в коридоре, вылить мне на голову поднос с едой в столовой, пнуть в раздевалке так, чтобы синяки остались под формой. Я приходил домой в грязи, с разбитыми губами, с мокрой от еды рубашкой — и никто не спрашивал, что случилось.

Брат, который был моего возраста, нападал на меня сам. Он был сильнее, выше и всегда приходил с подкреплением — двумя-тремя дружками, которые держали меня за руки, пока он бил. Я всегда давал отпор. Кусался, царапался, бил локтями, коленями — всем, чем мог дотянуться. Но их было больше. Годами я задавался вопросом, почему отец не отдал меня в приёмную семью, почему не избавился от меня совсем. Пока не понял: он намеренно лишал меня эмпатии. Он хотел, чтобы я вырос без жалости к людям — потому что жалость делает слабым. А ему нужен был кто-то, кто сможет делать грязную работу без колебаний.

Ты изучала информацию об этом ДТП в интернете?

Вождение в нетрезвом виде часто приводит к травмам детей — переломы, черепно-мозговые, внутренние кровотечения, потеря памяти. Иногда навсегда. Я рад, что ты сократила употребление алкоголя и лекарств. Всё, что приводит к провалам в памяти и ухудшает работоспособность, не может быть полезным. Особенно когда вокруг тебя столько людей, которые хотят, чтобы ты ничего не помнила.

Расскажи мне честно: ты искала записи об аварии? Читала полицейские отчёты? Видела фотографии с места? Или боишься посмотреть?

Ксеро

P.S. Набор для лепки пришёл вчера. В посылке будет силикон