Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

кровь, которая текла из уха тонкой струйкой и пачкала воротник школьной рубашки. Ужас был моим постоянным спутником. Этим людям было абсолютно всё равно, выживу я или умру. Они просто хотели, чтобы я исчез — или хотя бы перестал существовать в их мире.

Всё изменилось, когда двое старших братьев ушли из нашей начальной школы в среднюю. Они оставили меня и младшего одного. Ты должна понимать: ежедневное насилие и жестокость лишили меня всякой жалости. Каждая травма только усиливала мою ненависть и обостряла жажду мести. Я больше не чувствовал страха — только холодную, тяжёлую ярость, которая ждала своего часа.

Однажды младший брат зажал меня в туалете вместе с двумя своими дружками. Они смеялись, толкали меня в стену, пытались заставить встать на колени. Что-то внутри меня сломалось окончательно. Вся обида, которая копилась в моей душе годами, вырвалась наружу одним ударом. Я дал волю гневу и врезал ему по лицу так сильно, что услышал хруст его носа.

Его друзья попытались вмешаться, но моя ярость была сильнее любой боли. Я схватил этого ублюдка за волосы, прижал лицом к писсуару и бил его головой о край, пока белый фарфор не окрасился кровью. Я не останавливался. Не мог остановиться. Меня оттащил учитель — двое взрослых мужчин еле справились, чтобы оторвать мои руки от его шеи.

Моего брата увезли на каталке — лицо в кашу, зубы выбиты, глаз заплыл. Меня отвели в кабинет директора. Он начал читать мне нотации о том, что нужно быть лучше, что насилие не решает проблем, что я должен контролировать себя. Я смотрел на него, чувствуя, как кровь капает с моей губы на пол, и плюнул ему на стол — густой, красной слюной, смешанной с кровью. Этот лицемерный ублюдок годами сидел сложа руки и ничего не говорил, пока я был школьной боксёрской грушей. Он знал. Все они знали.

Когда они наконец позвонили моему отцу, я думал, что он придёт со шприцем и усыпит меня, как бешеную собаку. Он вошёл в кабинет молча, в своём дорогом пальто, посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, потом кивнул директору и вывел меня из школы без единого слова.

Мы шли по коридору, и меня чуть не вырвало прямо на мраморный пол. Я думал, что не доживу до конца дня. Думал, что сейчас он остановится, достанет что-то из кармана и закончит то, что начал много лет назад.

Ты знаешь, что он сказал мне в машине?

Ничего.

Он просто включил радио и поехал домой. Как будто ничего не произошло. Как будто я не только что чуть не убил его сына.

Как думаешь, что скрывают твои родители?

Это может быть хуже, чем то, что они разрешают тебе сидеть на заднем сиденье их машины без ремня безопасности. Как часто они уклоняются от разговора о том, что с тобой случилось? Как часто меняют тему, когда ты подходишь слишком близко к правде? Как часто смотрят в сторону, когда ты спрашиваешь о прошлом?

Они знают. Они всегда знали. И они продолжают молчать — точно так же, как молчал мой отец.

Расскажи мне, Аметист. Что они тебе не говорят? Что ты чувствуешь, когда смотришь им в глаза?

Ксеро

P.S. Ты получила игрушку? Силикон уже затвердел. Точная копия. Тёплая, тяжёлая, с каждой веной, которую ты сможешь почувствовать пальцами. Я хочу, чтобы ты использовала её сегодня ночью. Медленно. Глубоко. И думала обо мне. О том, как я буду делать это с тобой, когда вернусь. Не разочаруй меня.

 

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

АМЕТИСТ

На следующее утро я просыпаюсь такой возбуждённой, что не могу ясно мыслить. Пот покрывает мою кожу и пропитывает смятые простыни. Мой клитор болит, кажется, что он в два раза больше обычного, а пульс между ног бьётся в такт быстрому сердцебиению.

Я страдаю от ломки. К этому моменту Ксеро уже разбудил бы меня утренним телефонным сексом, который закончился бы бурным оргазмом. Но он больше не материален, и моё либидо на нуле.

Мои пальцы блуждают под простынями, прокладывая дорожку вниз по животу в поисках облегчения. Когда я добираюсь до клитора, он оказывается таким чувствительным, что я вздрагиваю от первого же прикосновения. Прикусив нижнюю губу, я нежно поглаживаю набухшую плоть. По моим нервам пробегает волна ощущений, и я вздрагиваю. Резкое движение вызывает оглушительный скрип кровати с балдахином.

Я замираю.

Я никак не могу довести себя до оргазма так, чтобы мама не услышала. Или, что ещё важнее, дядя Клайв.

Вздохнув, я убираю руку. По привычке просовываю пальцы под подушку и нащупываю ещё один конверт. Когда я его вытаскиваю, внутри оказывается записка, написанная почерком Ксеро:

Твои пальчики на ногах такие вкусные, когда ты спишь.

Ксеро.

P.S. И твоя киска тоже.

Мой желудок падает на деревянные половицы, и я хватаю ртом воздух. Пальчики на ногах?

Воспоминания о прошлой ночи проносятся в моей голове, каждое из них цепляется за края моего сознания. Я трясу головой, чтобы избавиться от них. Отрицание кажется лучшим способом сохранить рассудок. По крайней мере, до тех пор, пока я не научусь различать галлюцинации, реальность и эротические кошмары.

Я прихожу в кабинет доктора Сэйнт в 7:25 утра, но дверь заперта. Из широкого окна открывается вид на стол администратора и зону ожидания, которые пусты. Может быть, там никого нет, потому что я пришла на пять минут раньше? Я отказываюсь верить, что мой мозг выдумал несуществующее назначение.

Прислонившись спиной к стеклу, я смотрю на улицу. В это время утра здесь безлюдно, разве что кто-то открывает свои магазины. На другой стороне дороги из ночного клуба «Феникс» выходит крупный мужчина, запирает дверь и направляется к чёрному внедорожнику. Он бросает взгляд в сторону магазина фетиша Wonderland, а затем смотрит на меня.

Я опускаю голову, не желая встречаться с ним взглядом.

Я пытаюсь не поддаваться желанию списать случившееся прошлой ночью на очередную галлюцинацию, вызванную а) потрясением от того, что я нашла конверт, полный пальцев, и б) появлением дяди Клайва.

Есть городская легенда о женщине, которая просыпается посреди ночи от того, что кто-то лижет ей руку. Решив, что это её собака, она гладит её и засыпает. На следующее утро она просыпается и видит, что её собака убита, а рядом с ней лежит записка, написанная кровью: «ЛЮДИ ТОЖЕ МОГУТ ЛИЗАТЬ».

Должно быть, это мой мозг всё выдумал, потому что иначе быть не может. Призраки не проникают в запертые комнаты,