Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

Вздрогнув, она складывает руки на столе, пытаясь сохранить самообладание.

— Нам нужно деликатно и бережно относиться к твоим воспоминаниям. Исцеление требует времени, и мы не можем торопиться…

— Прошло четырнадцать грёбаных лет, а я ничего не помню.

Её глаза округляются от такого несоответствия, но у неё хватает ума не упоминать о моей лжи насчёт отрывков.

— Аметист…

— Нет, — резко говорю я. — Если вы не можете дать мне записи, то нет смысла продолжать. Просто дайте мне рецепт, и я уйду.

Когда я встаю с кресла, она вскакивает со своего места и пятится к двери, как будто мой вызов — это всё, что ей нужно, чтобы понять, что я дикая.

Я сжимаю зубы. Что с этой женщиной не так? Это я должна нервничать. Это меня преследуют призраки и интернет-тролли.

— Я отправлю это в аптеку, — говорит она. — Всё должно быть готово к твоему приходу, когда откроется.

— Спасибо, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы и направляюсь к двери, насмешливо глядя на неё, когда она вздрагивает.

Мой телефон звонит с неизвестного номера, и моё сердце замирает на несколько ударов. Надеясь доказать ей, что призрак Ксеро всё ещё существует, я отвечаю и переключаю звонок на громкую связь.

— Алло?

— Это офицер Бриджес. Сегодня утром я звонил в тюрьму. Телефон мистера Гривза был разбит во время драки, но он всё ещё у них. Есть ещё что-то, что вы хотели бы проверить?

Вот и подтвердилась моя теория о том, что его телефон украл коррумпированный тюремный надзиратель.

Чёрт.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

Я тоже думал, что отец будет угрожать мне расправой — шприцем в шею, как когда-то с тётей, или просто ударом, который сломает мне шею одним движением. Но он не сделал ни того, ни другого.

Он потребовал показать мои окровавленные руки — костяшки были разбиты в мясо, кожа свисала лоскутами, ногти на двух пальцах оторваны до мяса. Кровь всё ещё капала на асфальт школьной парковки. Он долго смотрел на них, потом поднял взгляд на моё лицо — разбитую губу, заплывший глаз, кровь, смешанную с соплями и слезами.

— Что ты думал, когда пытался забить своего брата до смерти? — спросил он спокойно, почти буднично.

Поскольку мы стояли на открытой парковке, под камерами и в поле зрения охранников, я не думал, что он введёт мне яд прямо здесь. Поэтому сказал правду — всю, без прикрас.

Я не сделал ничего такого, что заслуживало бы ежедневных избиений. Было несправедливо, что мне пришлось спать в коробке без окон, в сыром подвале, в то время как у всех остальных были нормальные комнаты с кроватями, окнами и светом. У меня не было ничего — ни игрушек, ни книг, ни даже права на тишину. Поскольку мне нечего было терять, кроме своей жизни, я попросил его отдать меня в приёмную семью. Пусть кто угодно заберёт меня отсюда.

Он долго смотрел на меня — так долго, что я начал думать, что сейчас он просто задушит меня голыми руками. Потом произнёс тихо:

— Я горжусь тобой, сынок.

А потом улыбнулся.

Настоящей улыбкой — не той фальшивой, которой он одаривал мачеху или гостей, а настоящей, от которой в уголках глаз собирались морщинки. Я подумал, что это уловка. Многие другие обращались ко мне как к другу только для того, чтобы заманить в засаду и завоевать расположение моих братьев. Я попятился, отказываясь садиться в машину, потому что был уверен: этот момент станет для меня последним.

Когда он потянулся, чтобы коснуться моего плеча, я сорвался с места и побежал.

В Квинс-Гарденс практически невозможно заблудиться — это закрытый комплекс особняков, окружённый высоким забором с колючей проволокой и камерами по всему периметру. Я бежал по идеально подстриженным газонам, мимо фонтанов и розариев, пока лёгкие не начали гореть. Охранник подобрал меня через несколько часов — нашёл сидящим на бордюре у главных ворот, дрожащим и в крови. Он не стал бить меня или ругаться. Просто посадил в машину и отвёз обратно к отцу.

Тот ничуть не рассердился за побег.

Он отвёл меня в свой кабинет — огромную комнату с тёмными деревянными панелями, кожаным диваном и запахом сигар и старых книг. Усадил меня на диван, налил в тяжёлый хрустальный стакан скотча — янтарного, пахнущего дымом и дубом — и заставил выпить. Мне было десять лет. Единственным алкоголем, который я когда-либо пробовал, был мамин ром с изюмным мороженым по праздникам. Я закашлялся, глаза заслезились, горло обожгло огнём, но я допил до дна, потому что он смотрел на меня и ждал.

Потом он сообщил, что я довёл брата до комы. Сказал это так же спокойно, как если бы говорил о погоде. И спросил, что, по моему мнению, сделают двое старших, когда вернутся из средней школы.

Ты должна понимать: я жил в постоянном стрессе. В школе у меня были враги, но самые страшные — дома. Только три человека на свете считали меня достойным жизни: домработница и две её дочери. Они кормили меня тайком, прятали от братьев, гладили по голове, когда никто не видел. Остальные хотели моей смерти — или хотя бы чтобы я перестал дышать в их доме.

Когда я не ответил — просто сидел, уставившись в стакан, чувствуя, как алкоголь растекается по венам и делает всё вокруг мягче и страшнее одновременно, — он рассказал, как именно его сыновья отомстят. Его тон был спокойным, почти отстранённым, как будто он не описывал мою ужасную кончину, а читал рецепт коктейля.

Он говорил о ножах, о верёвках, о том, как они привяжут меня к стулу в подвале и будут резать по кусочкам — сначала пальцы, потом уши, потом что-то более важное. Говорил, что мачеха будет стоять рядом и смотреть, а отец — нет, потому что ему придётся уехать по делам. Но он вернётся к тому времени, когда от меня останется только то, что можно смыть в канализацию.

Я был пьян, напуган и хотел, чтобы меня вырвало. Я представил, как он стоит рядом с мачехой и смотрит, как братья забивают меня до смерти. Как они смеются. Как они фотографируют.

Потом он сделал мне предложение,