Я сломаю тебя - Джиджи Стикс

Я отползаю по матрасу, пока не упираюсь в изголовье, и кричу:

— Что ты творишь?

Он бросается на меня с подушкой и рычит:

— Я знаю, что ты сделала!

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

Тюрьма штата Олдерни

Дорогая Аметист,

Я никогда не устану слушать твой сонный, страстный голос — хриплый, чуть надломленный, когда ты только просыпаешься и ещё не успела надеть маску. Перед смертью я хочу, чтобы ты проснулась в моих объятиях. Чтобы я мог вдохнуть запах твоей кожи, почувствовать тепло твоего тела, услышать, как бьётся твоё сердце у моей груди, попробовать вкус твоих губ и увидеть, как твои глаза темнеют от желания. Как только я наслажусь тобой всеми пятью органами чувств, я пойму, что все мои страдания были не напрасны. Потому что иначе я бы не пережил этот момент абсолютного блаженства.

Твой образ в кремовом корсаже навсегда въелся мне в память. Кружево, обхватывающее твою пышную грудь, тонкие бретели, которые так и просились соскользнуть с плеч, розовые соски, проступающие сквозь ткань, и твоя прекрасная киска — влажная, набухшая, открытая для меня. Это лишь фрагменты идеального портрета. Могу я увидеть тебя полностью обнажённой? Без корсета, без кружева, без света, который прячет хоть один изъян. Только ты, только кожа, только правда. Пришли мне. Я хочу запомнить каждый сантиметр, прежде чем меня снова закроют в этой клетке.

Я не могу рассказать тебе в письме, как мне удалось пронести набор для лепки пениса. Скажем так: охранники читают только входящую почту. Объём моей корреспонденции слишком велик, чтобы они могли вчитываться в каждое письмо. Они видят только конверты, марки, обратные адреса — и пропускают дальше. Всё остальное — моя территория.

От твоего последнего письма у меня замирает сердце. Все остальные письма я складываю в стопку и отдаю другим заключённым — пусть читают, пусть завидуют, пусть ненавидят. Твои — только мои.

Предложение, которое сделал мой отец и о котором он впоследствии пожалел, — это долгая история. Она связана с коррупцией, заговорами и сделками, которые затрагивают самые высшие эшелоны общества. В ней рассказывается о том, как детей принуждали совершать самые отвратительные поступки — не ради удовольствия, а ради власти, контроля и молчания. После того как я поделюсь с тобой этой информацией, ты уже никогда не будешь смотреть на власть имущих по-прежнему. Ты начнёшь видеть их настоящие лица — и они не будут красивыми.

Ты уверена, что хочешь взвалить на себя эту ношу? Если те люди узнают, что у тебя есть эта информация, они не остановятся ни перед чем, чтобы заставить тебя молчать. Они уже доказали, на что способны. Я ничего тебе не запрещаю — ты взрослая женщина и сама решаешь, насколько глубоко готова зайти. Но ты должна понимать: получение этой информации сопряжено с риском. Не только для тебя. Для всех, кто рядом с тобой.

Дай мне знать, как ты хочешь действовать. Я расскажу всё — без купюр, без смягчения, без жалости к тем, кто этого не заслуживает. Но только если ты скажешь «да».

Ксеро

P.S. Как твоя память теперь, когда ты перестала принимать лекарства? Возвращаются ли обрывки? Или стены всё ещё стоят? Я хочу знать каждую деталь. Каждую трещину. Каждое воспоминание, которое пытается пробиться сквозь туман.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

АМЕТИСТ

Я в ужасе возвращаюсь на Парисий-драйв, проведя ночь в машине.

Мама вбежала в спальню, когда я закричала, и попыталась убедить меня, что увиденное было галлюцинацией. Но это была не галлюцинация. Образ дяди Клайва, нависшего надо мной с подушкой в руках, намертво засел у меня в голове и повторяется снова и снова — каждый раз, когда я закрываю глаза. Я не понимаю, почему мама так упорно защищала хищника. Очевидно же, что он собирался задушить меня этой подушкой.

Слова «Я знаю, что ты сделала» крутились у меня в голове, как мантра. Он имел в виду тот случай, когда я столкнула мистера Лоусона с крыши школьного сада? Мужчины, которых преследуют толпы линчевателей, наверняка презирают девушек, которые берут правосудие в свои руки.

В это время утра на моей дороге тихо, если не считать отдалённого шума машин. Солнечный свет согревает фасады таунхаусов, и кажется, что эта улица — не место преступления. Я выхожу из машины и замираю у своей двери, гадая, что меня ждёт внутри. Труп Джейка? Мрачный Жнец? Ещё один красный конверт с левой рукой Гэвина?

Если бы Майра жила одна, я бы сразу поехала к ней, но она остановилась у подруги. Кроме того, я слишком сильно её люблю, чтобы подвергать риску. Я не хочу, чтобы она столкнулась с разъярённым призраком.

Подавив дрожь, я открываю входную дверь и захожу в дом.

Узкий коридор выглядит точно так же, как я его оставила, но в доме пахнет по-другому. Я принюхиваюсь. В воздухе витает запах опилок, грязи и формальдегида. А может, я чувствую запах перекиси водорода и крови?

Я прохаживаюсь по комнатам, проверяя, что могло измениться за неделю моего отсутствия. На столе в гостиной стоит бутылка арманьяка, но стакана нет. Должно быть, я оставила её там в тот день, когда Гэвин приходил восстанавливать мой аккаунт.

В зелёной комнате всё точно так же, за исключением слабого запаха химикатов. Я потираю затылок, гадая, что бы это могло значить, и направляюсь на кухню.

Сердце бешено колотится, пока я оглядываю кафельный пол и чёрные шкафы, не находя никаких следов трупа Джейка. Всё кончено. Я сошла с рук убийство этого придурка и избавилась от его тела. Я не позволю себе почувствовать хоть каплю вины, потому что это была самооборона. Если Джейк хотел остаться в живых, ему не стоило выслеживать меня и врываться в мой дом.

К чёрту этого парня. Надеюсь, он горит в аду.

Когда я возвращаюсь в коридор, мой взгляд падает на что-то белое. На кухонном столе лежит лист бумаги, ещё не разгладившийся после того, как его сложили. Затаив дыхание, я подхожу ближе, чтобы рассмотреть, что на нём.

Это договор.

У меня внутри всё сжимается.

На меня смотрит соглашение, которое я подписала с Ксеро. Это написано его резким почерком и должно было стать забавной шуткой — чем-то, что оживит наш секс по телефону, где я сообщала ему, какие сексуальные практики хотела бы попробовать, а какие были бы для меня неприемлемы.

Дрожащими пальцами я беру в руки четыре листа и просматриваю то, что отметила. Я согласилась