Развод с драконом-наместником. Хозяйка проклятой пекарни - Алекс Скай

Рейнар привык быть единственным источником решений.

Ардан предлагал возможность.

Это было опаснее любого приказа.

— Меня зовут во дворец, чтобы выставить перед знатью бывшей женой, торгующей хлебом у ворот, — сказала Элина. — Не надо делать вид, что это забота.

Рейнар помолчал.

— Велора предложила объявить твоё появление как покаяние.

Марта задохнулась от возмущения.

— Покаяние? За хлеб? За ребёнка? За то, что не дала себя стереть?

— Я отказал, — сказал Рейнар.

— Как щедро, — сказала Элина.

Он выдержал.

— Тогда Мираэль предложила посадить тебя за нижний стол.

Тиш нахмурился.

— Это плохое место?

Марта сказала:

— Это место, куда сажают тех, кого хотят видеть и не хотят уважать.

— Вот ведь столовая подлость.

— Очень точное определение.

Элина посмотрела на Рейнара.

— А ты?

— Я сказал, что ты войдёшь как леди Астер.

— Бывшая жена наместника.

— Хозяйка старой пекарни.

Он произнёс это почти спокойно.

Но между словами легло что-то непонятное. Не насмешка. Не приказ. Скорее вынужденное признание, которое давалось ему тяжелее, чем ей хотелось бы замечать.

Ардан чуть наклонил голову.

— Тогда я тоже буду там. И готов обсудить договор публично, если леди Астер сочтёт это полезным.

Рейнар повернулся к нему медленно.

— Какой договор?

— На поставку дорожного хлеба для северных караванов.

— У неё пекарня работает второй день.

— И уже собрала очередь у монастырских ворот, обошла запрет, подняла старое право и испекла хлеб, о котором говорит весь нижний город. Для начала достаточно.

— Вы быстро доверяете слухам, князь.

— Нет. Я доверяю запаху хлеба и тому, как человек стоит, когда на него давят.

Элина почувствовала, как взгляд Рейнара снова вернулся к ней.

Горячий.

Тяжёлый.

Слишком поздний.

— Я приду, — сказала она.

Марта повернулась к ней так, будто хотела проверить, не подменили ли хозяйку.

— Во дворец?

— Да.

— Где вас унижали?

— Именно поэтому.

— Хозяйка…

Элина посмотрела на пустой стол у ворот, на половину печати у себя в руке, на Рину под серым плащом, на Лиссу, на Тиша, на Кира, на Марту.

— Они хотят, чтобы я пришла туда как брошенная жена. Я приду как хозяйка пекарни.

Ардан спросил:

— С хлебом?

Марта резко выпрямилась.

— Разумеется с хлебом. Что мы, зря мучаемся?

Тиш поднял руку.

— А я могу пойти? Я буду отвечать за доставку и смотреть, чтобы никто не украл наши булки.

— Во дворец детей не берём, — сразу сказал Кир.

— Я не ребёнок.

— Во дворец особенно не берём тех, кто называет себя не ребёнком.

Лисса тихо спросила:

— А Рина?

Элина посмотрела на девочку.

— Рина останется там, где сама захочет. Но ночью — в пекарне, с нами. До полуночи мы не расходимся.

— А нижняя дверь? — спросила Рина.

Половина печати в её ладонях дрогнула.

Элина почувствовала ответ своей половиной.

Две части, разделённые, всё равно слышали друг друга.

— Мы не откроем её по требованию, — сказала Элина. — Но если она попытается открыть нас страхом, мы встретим её вместе.

Рейнар смотрел на неё так, будто хотел спорить.

Не стал.

— Я оставлю людей у дороги.

— Нет.

— Это защита.

— Это наблюдение.

Он сжал поводья.

— Элина, хватит видеть во мне врага.

— Тогда перестань вести себя как тот, кто приходит за мной с отрядом.

Его лицо стало непроницаемым.

Ардан отвёл взгляд, давая им хотя бы видимость личного разговора. И именно это окончательно вывело Рейнара из равновесия. Не вмешательство. Не дерзость. Тактичность.

Элина увидела.

И впервые поняла, что ревность может родиться не от прикосновения, не от улыбки, не от танца.

Иногда мужчине достаточно увидеть, что другой умеет уважать границу, которую он сам всю жизнь переступал.

До полуночи пекарня не спала.

Нижняя дверь стучала трижды.

Первый раз — когда они вернулись от монастырских ворот и закрыли за собой тяжёлую входную дверь.

Второй — когда Марта поставила у печи новый замес, а Рина положила половину печати на стол рядом с половиной Элины. Между ними легла тонкая золотая нить, видимая только в темноте.

Третий — за несколько мгновений до полуночи.

Тогда дом затих полностью.

Тиш, которому всё же поручили “расписание бед”, стоял у перевёрнутого песочного стекла, найденного на полке. Он объявлял время каждые десять минут, пока Марта не пригрозила заткнуть его чистым полотном ради всеобщей ясности. После этого он стал объявлять шёпотом, что оказалось ещё тревожнее.

Кир сидел у нижней двери.

Не вплотную, а на расстоянии трёх шагов. Меча у него не было, только тяжёлый молоток, которым он чинил навес, и уверенность человека, который однажды уже не открыл ворота по дурному приказу.

Лисса и Рина сидели у печи. Рина держала половину печати обеими руками. Лисса держала Рину за плечо. Иногда они переглядывались, и Элина видела, как между ними рождается та тихая дружба, которая приходит не от общих игр, а от общего страха, пережитого рядом.

Марта работала.

Конечно.

— Если нечисть собирается требовать плату, пусть сначала понюхает нормальный хлеб, — заявила она. — Может, у неё настроение улучшится.

Тиш спросил:

— А если она захочет кусок?

— Заплатит.

— Чем?

— Тиш, у древней беды наверняка есть что-нибудь полезное. Например, тайна. Или честный ремонт подвала.

Печь щёлкнула.

— Вот не надо делать вид, что ты не согласна, — сказала Марта ей.

Элина стояла у нижней двери с двумя половинами печати, лежавшими теперь на широком деревянном подносе. Она не пыталась соединить их. После того как Рина взяла свою часть, стало ясно: назад печать не сложится прежней.

Она изменилась.

Как и сама Элина.

В полночь из-под двери пахнуло холодом.

Не морозом.

Старым камнем.

Глубиной.

Тем, что слишком долго лежало без имени.

Низкий голос сказал:

— Открой.

Элина ответила:

— Нет.

— Плата.

— За первый хлеб заплачено.

— Чем?

Она посмотрела на Марту, Тиша, Лиссу, Рину, Кира.

— Выбором.

Под дверью скребнули.

— Мало.

Тогда Рина вдруг поднялась.

Элина хотела остановить её, но девочка не пошла к двери. Она просто встала рядом.

— Я не пойду вниз, — сказала Рина. Голос у неё дрожал, но слова были ясными. — И она не пойдёт одна. И ты не заберёшь нас, потому что тебе скучно стучать.

Тиш восхищённо прошептал:

— Вот это