В главной роли - Райан Кендалл

— Этого не будет, — говорю я, прислонившись к дверному косяку.

— Будет, — отвечает Коул. — Дай пройти.

— Что, прости?

— Я никуда не уйду, Энди. Так что, если ты не планируешь вызывать копов — с которыми я, кстати, работаю, — ты впустишь меня.

Он говорит серьезно.

А я… боже, я просто в раздрае.

Я скрещиваю руки на груди, бросаю на него свирепый взгляд, но делаю шаг назад.

Биф подбегает, виляя хвостом, потому что, разумеется, он обожает этого идиота.

Коул закрывает за собой дверь, не отрывая от меня глаз.

— Ты не можешь вот так меня целовать, — говорит он низким голосом, — а потом присылать какое-то бредовое сообщение о том, что тебе это не нужно.

— Это не бред, — огрызаюсь я. — Так я говорю тебе, чтобы ты оставил меня в покое.

— Лгунья.

Я моргаю.

— Что?

— Ты хочешь, чтобы я был здесь. Просто не знаешь, как с этим справиться.

И вот я снова на взводе.

Почему он меня провоцирует?

Я прочищаю горло, делая еще шаг назад.

— Тебе нужна вода? Мне хочется пить.

Я не жду его ответа. Просто разворачиваюсь и иду на кухню, мне нужно пространство, свежий воздух — что угодно.

Холодная плитка под ногами возвращает меня к реальности, когда я достаю стакан из шкафчика. Мои руки немного дрожат, пока я его наполняю, и шум воды кажется слишком громким в повисшей за спиной тишине.

Я делаю глоток. Потом еще один.

Дыши, Энди.

Я чувствую присутствие Коула в другой комнате; он все еще стоит там и смотрит на меня. Ждет. Не давит.

Голос моего психотерапевта всплывает в памяти без приглашения. Что-то о том, что я сбегаю, когда мне хорошо, потому что убеждена, что не заслуживаю этого. Что если я буду ожидать разочарования, то, когда оно наступит, будет не так больно. Что доверие — это не уверенность в том, что кто-то не причинит тебе вреда, а готовность смириться с тем, что ты не знаешь наверняка.

Я все это ненавижу.

Абсолютно ненавижу.

Я сильнее вцепляюсь в столешницу.

Я не могу этого сделать.

Можешь, — говорит где-то внутри меня голос, очень похожий на голос Шей.

Я медленно выдыхаю и ставлю стакан с водой. Когда я возвращаюсь в гостиную, Коул сидит на одном колене и чешет Бифу пузо.

Заметив меня, он поднимается.

— Ты всегда так делаешь? — Его голос звучит тихо, но ровно. — Отталкиваешь людей в ту самую секунду, когда они подходят слишком близко?

Я напрягаюсь, бегая глазами по его лицу.

— Что, прости?

— Ты меня слышала, — говорит он, не отрывая от меня взгляда и держа руки в карманах, словно сдерживая себя. — Тебе страшно, я понимаю. Но ты не имеешь права указывать мне, что я чувствую.

— А ты не знаешь, что чувствую я, — парирую я, закипая от злости.

— Тогда расскажи мне. — Коул делает шаг ближе, не нависая надо мной, просто обозначая свое присутствие. Такой надежный. Непоколебимый. — Или хотя бы перестань притворяться, будто вчерашняя ночь ничего не значила.

Я отвожу взгляд. Мое сердце колотится так громко, что я уверена, он это слышит.

— Мне так проще, — шепчу я.

Коул медленно кивает, его желваки играют.

— Тебе, может быть. А мне — нет.

Я с трудом сглатываю и, прежде чем успеваю подумать, делаю шаг вперед. Мои руки тянутся к нему, придвигая ближе. Его губы впиваются в мои, и вот мы снова сливаемся воедино — жар, руки, бешено колотящиеся сердца.

Его губы идеальны — настойчивые и уверенные, но не берущие больше, чем я могу дать.

Он отстраняется первым, тяжело дыша. Его лоб прижимается к моему.

— Мне нужно на работу, — бормочет Коул хриплым голосом.

— Ладно, — выдыхаю я, не отпуская его.

— Поговорим позже, хорошо? Я никуда не исчезну.

У меня перехватывает горло.

— Ладно.

Он целует меня еще раз, на этот раз мягче, а затем делает шаг назад, словно это самое сложное, что ему когда-либо приходилось делать.

Дверь за ним захлопывается, а я остаюсь стоять, снова вцепившись в столешницу и дрожа.

Мысль о том, что мне кто-то нужен, пугает меня.

Но мысль о том, что этим кем-то может быть Коул?

Убивает.

Потому что, возможно, это того стоит.

Глава двадцатая

МЯГКИЕ МЕСТА И ОСТРЫЕ КРАЯ

Коул

Маркер скрипит, когда я провожу им по планшету.

ЗАВЕРШЕНО. ЗАВЕРШЕНО.

Затем снова уже смелее и увереннее я перехожу к следующему этапу.

Первый поцелуй. ЗАВЕРШЕНО.

— Господи, чувак, оставь немного чернил и для нас. — Трей смеется, глядя на меня, словно я гвоздь программы стендап-шоу.

Бреннан тихо присвистывает, ухмыляясь так, будто только что выиграл пари.

— Это что же — три этапа за неделю?

— Четыре, — бормочу я.

Комната взрывается.

Трей вскакивает, театрально хлопая в ладоши, словно мы на премии «Оскар».

— Четыре этапа! Четыре! Дайте кто-нибудь этому парню медаль!

— Или холодный душ, — добавляет Бреннан, бросая в меня полотенце.

Я кладу маркер на стол и делаю шаг назад, но я не улыбаюсь. Даже близко.

Потому что все, о чем я могу думать, это лицо Энди сегодня утром. Эта натянутая улыбка. Эта ложь про «я в порядке», которую она продолжает мне навязывать.

И это меня раздражает.

Не Энди. Она никогда меня не раздражает.

Меня раздражают все те, кто заставил ее поверить, что она должна тащить все это дерьмо в одиночку. Кто заставил ее думать, что любовь — это ловушка, а не безопасная гавань. Кто настолько приучил ее держать людей на расстоянии вытянутой руки, что она даже не замечает, как истекает кровью изнутри.

Я хочу все исправить, сделать так, чтобы всем стало лучше, но я знаю, что иногда жизнь не подчиняется нашим желаниям. Иногда простых решений не существует.

Трей все еще смеется, но его смех стихает, когда он видит мое лицо.

— Э-э… Коул? Ты в норме?

Бреннан тоже внимательно смотрит на меня.

— Да, почему не празднуешь? Ты же самый ценный игрок этой турнирной таблицы, чувак.

Я пожимаю плечами, достаю бутылку воды из холодильника и откручиваю крышку так, словно она в чем-то провинилась.

— Для меня это не игра. Вы же это понимаете?

Тишина.

Трей хмурится.

— Ну, изначально-то это была игра.

— Только не для меня, — повторяю я, на этот раз резче. — Не когда дело касается Энди.

Бреннан переглядывается с Треем, затем делает шаг ближе и понизив голос произносит: — Ладно, послушай. Может, сбавишь обороты, а? Она классная, но… у нее стены, чувак. И очень толстые.

— Я это знаю, — огрызаюсь я.

— Уверен? — настаивает он. —