Лягушки, принцессы и прочие твари - Ксения Алексеенко

головой, а фантазиями, и Фахраса не знала, как вылечить ее от этого. Иногда ей казалось, что Лима вообще не слышит того, что она говорит, подменяя ее слова какими-то другими, воображаемыми. Вот и сейчас:

— Что это было? — Холодно спросила Фахраса, — Что за приставание к незнакомым людям?

Глаза Лимы наполнились слезами. Иногда Фахраса спрашивала себя, каким образом Лиме удается настолько красиво плакать. Явно не материнская черта.

А Лима часто-часто заморгала, задрожала длинными ресницами, покраснела:

— Ма… он мне… ну, в общем, я не знаю, как оно получилось, я просто взяла и оно само… губы разъезжаются, пальцы косу теребят, и я себя такой дурочкой чувствую, и так страшно, а еще неуверенность. И кровь в висках стучит… Ма, я точно заболела. Дай чего-нибудь жаропонижающее… ты нашла лягушку?

Фахраса потерла виски.

— Да. Нашла, — сказала она, — и выпустила в лес.

— Что? — Недоуменно воскликнула Лима, — Как это, в лес?

— Очень просто. В лес.

— В лес?

Фахраса едва подавила желание расхохотаться.

— В лес.

— Но он же принц!

— В лес.

— Но… Юсенька…

— В лес. Прости, дочь, но стоило мне твоего принца-лягушку увидеть, как появилось непреодолимое желание послать его лесом. Вот в лес я его и отнесла, дочь, а если еще хоть раз этакую пакость в дом притащишь…

Играть словами чужого языка было неудобно; Фахраса сделала значительную паузу. Врать Лиме было легко, эта поверит даже в розовых единорогов, и совсем не стыдно: вон, как она на Куциана отреагировала, даже не зная его статуса. А если узнает, что принц здесь… У Фахрасы же сердце изболится, за этим цирком наблюдать!

Воистину, Вефий жестоко шутит.

Или это Веда постаралась?

В любом случае, Фахраса зла на обоих.

Куциану Гостаф категорически не везло с девушками. Он влюблялся и даже бывал любим, но как-то очень быстро надоедал. Почему-то всегда оказывалось, что девушка уже этак с месяц как встречается за его спиной с кем-то другим, а ему об этом никак не могла решиться сказать. Потому что стыдно, потому что «дело во мне» и так далее.

Он шел по коридору, подкидывая кошелек. Кошелек шмякался на руку, растекаясь по ладони безжизненной серой кляксой. По сути это был обычный мешочек, даже не бархатный. Неприметный, совсем как Лика.

Куциан заметил ее сразу. На том балу в честь прибытия джоктской миссии она подпирала стенку и смотрела угрюмо в бокал с разбавленным вином. По ней скользили безразличными взглядами, какой-то слуга чуть не наступил ей на ногу. Ее не замечали, и она отказывалась замечать что-либо. Она казалась олицетворением одиночества, человеком не из этого мира, другой… не похожей. В Джокте девушки были другие. Слишком яркие, порывистые, легкомысленные. Лика же будто потихоньку выцветала из этого мира.

Как красные нитки на маминых вышивках.

Он подошел к ней и сказал: «привет». И, глядя на ее вспыхнувшее радостью лицо, улыбнулся.

Он не знал, что это Малаилика, вторая принцесса Талимании. На портретах ее рисовали гораздо ярче, больше похожей на свою старшую сестру, чем на нее саму. Он бы ни за что не решился с ней заговорить, если бы знал.

Куциан до сих пор не мог себе простить, что не подумал, что об их теплых отношениях отец напишет в докладной записке Совету. И уж тем более не предполагал, что ему поручат принцессу потихоньку устранить. Редкая глупость, пытаться повредить принцессе на ее родной земле! Стариков оправдывало только то, что они давным-давно забыли, в чем именно заключается суть королевской семьи.

Куциан и до этого недолюбливал отца, а тот платил ему взаимностью. Отец считал Куциана слишком слабохарактерным, слишком добрым; Куциана вообще очень многие называли добрым, и ему иногда казалось, что на слово «добрый» у него скоро начнется аллергия.

А он не был добрым. Просто когда выбор встал между любимой на тот момент девушкой и интересами Совета, он выбрал девушку, искренне не понимая, почему должен поддерживать Совет. Ведь Совет занимал его место и место его отца. И если отец считал, что Совет действует на благо страны, поэтому род Гостаф должен его поддерживать… что же, у Куциана для отца были плохие новости.

Старики на заседаниях ссорились, курили, пили и понемногу таскали из общей сокровищницы. Среди них были неплохие политики, этакие негласные лидеры. Но эти лидеры больше грызлись между собой, чем управляли государством.

Это знал последний торговец на базаре, но отец почему-то верил в Совет даже, наверное, больше, чем в Близнецов. Наверное, без этой веры ему было бы просто незачем жить.

Куциан же давно ни во что, да и никому, кроме себя, не верил. И не делал ничего, что не согласовывалось с его точкой зрения. Отец его называл эту черту ишачьим упрямством. Отца она очень злила. Куциана бесполезно было переубеждать: он решал что-то и твердо стоял на своем, он не сгибался под влиянием обстоятельств, и отец на его фоне казался слабее, ниже, старше, трусливее, чем он был на самом деле.

С годами это раздражало отца Куциана все больше, и именно это привело его к решению сдать сына Совету в качестве подопытной лягушки. Если бы отец воспротивился этому наказанию за не слишком-то большую, по сути, Куцианову провинность, его клятвы Вефию, произнесенные через год после спешного отъезда из Талимании, до такого наказания бы не дошло. Куциана просто милостиво казнили бы. Но, в отличие от сына, отец приказания вышестоящих никогда под сомнение не ставил, и даже не пробовал оспорить. Так его воспитали. К тому же после того, как Куциану сошел с рук отказ подчиняться государству, отказ от принятой в государстве ветви веры оказался последней каплей.

Если бы была жива мать Куциана… но и здесь ему не повезло: незадолго до Наводнения Ташхаса Гостаф поехала в деревушку Медвежий Лог, что у самой границы, с благотворительным визитом. Там находился пансион для девочек из неблагополучных семей. Это была талиманская придумка, которая в свое время очень понравилась Ташхасе. Правда, пансион состоял при храме Веды, а не Вефия, как в Талимании. Ташхаса вообще увлекалась всем талиманским. Она всю свою жизнь подчинялась главе рода, как и было принято, и Талимания казалась ей страной свободы, страной, где все решают за себя сами. Она никогда там не была; Талимания была ее мечтой о рае, как Куциан догадывался, мало чего общего имевшей с Талиманией настоящей.

Естественно, приграничную деревушку смыло одной их первых, Наводнение было местью за Мор и прокатилось волной от Талиманской границы до Лаашской. Мальчик остался сиротой. Отец так