Цветы для ведьмы - Фиона Моран

Огоньки остались позади. Ян перехватил рукоять ножа.

Он сделал шаг. Снег под ногами не хрустел, а издавал влажный, чавкающий звук, как при ходьбе по болоту. Лес не изменился: стволы стояли вплотную друг к другу, голые ветви сплетались так низко, что приходилось идти пригнувшись. Они цеплялись за одежду, затрудняя шаг.

Впереди раздался влажный треск, похожий на звук ломающихся ребер крупного животного. Ян замер и огляделся, но в полутьме были видны только стволы, покрытые бурым мхом. Кора одного из деревьев разошлась, и в трещине показалось нечто, напоминающее влажное глазное яблоко.

Ян ускорился, переходя на быстрый шаг.

Дышать становилось труднее, воздух казался липким. На его правую щеку сверху упала густая капля. Он быстро стер влагу пальцами и посмотрел на руку: жидкость была темной, почти черной и остро пахла гнилой плесенью. Ян задрал голову вверх — над ним были лишь сплошные ветви, переплетенные друг в друга.

Среди гула в ушах появился новый звук — пение. Оно было не где-то впереди. Оно, казалось, рождалось из самого воздуха, доносилось одновременно отовсюду: из-под снега, с обледенелых веток, из тех самых темных дупел, что походили на гнойные раны в телах деревьев. Сначала это был просто высокий и чистый звук, лишенный всяких слов. Нежная мелодия, что должна была бы успокаивать, но вместо этого заставляла кровь стыть в жилах. Ян замер, вглядываясь, и его рука, уже не в силах сжимать крепко нож, чуть ослабела.

— …спи, дитятко, спи в земле сырой…

…несла тебя, родного, в лес ночной…

…кровь стыла…

руки рыли мох и глину…

…холодом укрыла, закопала быстро…

…спи, дитятко, больше не дыша…

…Велес — это тень, а я — твой светлый день…

…я тебя найду…

и будем мы с тобою…

…вместе навсегда…

Голос был скрипучим.

Ян раздвинул тяжелые от снега еловые лапы и вышел на небольшую прогалину, где росли только кривые осины.

На поваленном стволе спиной к нему сидела женщина в светлой одежде. На секунду он подумал, что это Герда.

Пение оборвалось.

Женщина начала медленно поворачивать голову в его сторону. Это была не Герда. То, что сперва показалось светлой тканью, было гниющей кожей с открытыми язвами, вместо волос на голове висели комки седой пакли, в которых копошились насекомые.

Опухшее, синюшное лицо смотрело на него бельмами, рот был открыт. Существо держало на руках ком из грязной земли и корней, напоминающий запеленутого младенца.

Оно поднялось и скользнуло к нему, не оставляя следов на снегу. Запах сырого мха усилился.

— Нашелся… — звук возник не из ее рта, а прямо в голове Яна. — Наконец-то ты нашелся… Я так долго тебя ждала…

Существо склонило голову. Личинки посыпались на снег.

— Так вырос… а я все пела. Знала, что услышишь…

Грязные пальцы потянулись к его лицу. Из-под ногтей капала черная жидкость.

— Тише… тише, мой мальчик… — голос стал убаюкивающим. — Матушка здесь. Матушка всегда была здесь.

Ледяные пальцы коснулись его щеки. Холод вывел Яна из ступора, и он с силой оттолкнул существо. Оно оказалось легким, отлетело назад и упало в сугроб. Земляной ком выпал из ее рук и рассыпался на куски.

— Я не твой сын.

Раздался пронзительный визг. Существо увидело разрушенный ком.

— Ты… его… убил! — голос в голове перекрыл внешний крик.

Тварь бросилась на него на четвереньках. Ян не успел достать нож; она сбила его с ног — резкий запах гнили ударил в нос. Ее колени вжались в его бока, пальцы потянулись к глазам.

— Спи! — визжал голос в его черепе. — Я сказала, спи, мой мальчик!

Ян, захлебываясь вонью, уперся ладонями в ее плечи, пытаясь оттолкнуть это гниющее лицо от своего. Он чувствовал, как ее ногти впиваются в его виски.

В панике он не думал, собрал всю свою силу и ударил ее коленом в грудь. Раздался глухой треск, будто сломалась охапка сухих веток. Хватка ослабла. Ян отбросил ее в сторону, вскочил на ноги и побежал. Он не стал искать выроненный нож. Просто пробивался сквозь сугробы, ломая ветки, стараясь убежать как можно дальше.

Она больше не гналась за ним, сидела в снегу и плакала, глядя ему вслед. Выла, как волчица, потерявшая щенков.

— Опять… опять забрал… — доносилось до него сквозь стук крови в висках.

Она подняла свое серое, опухшее лицо к нему и закричала так, что, казалось, затрещали сами деревья:

— Опять Лес забрал моего сына!

Отражение (NSFW)

Шестнадцать лет — ничто для Леса. Деревья сбрасывали и снова отращивали листву, корни рушили каменистую землю, расползаясь вширь, звери рождались, пожирали друг друга, и ложились в почву, выделяя сок для мха. Круговорот был безупречен в своем равнодушии к чужой боли.

А для Герды время превратилось в тяжелую ношу, которая постоянно давила на грудь. Дни сменяли друг друга, но она этого не замечала: и весенняя слякоть, и осенние заморозки пахли для нее одинаково — разрытой землей. Ее тело двигалось по привычке. Когда Лес вокруг шумел ветром в кронах, Герда сидела на жесткой деревянной лавке, уставившись в одну точку на стене, пока глаза не начинали слезиться от сухости.

Поначалу она часто спотыкалась на ровном месте, голова кружилась, а в ушах стоял постоянный гул. Шелест листьев, под который она раньше так легко засыпала, теперь казался ей царапающим звуком, от которого сводило шею, а голубые огоньки, вспыхивающие в чаще, вызывали лишь дурноту в животе.

Жизнь Герды сжалась до двух мест.

Первое — дом Ярилы, где в щелях между бревнами застрял въедливый запах сушеного чабреца и старой овчины.

Второе — сырая пещера в скале. Поход туда был ритуалом, нарушить который Герда не могла.

В пещере всегда было холоднее, чем снаружи, не важно какой был бы месяц, а уход за коконами состоял из одних и тех же заученных до боли движений. Герда брала пучок жесткой травы и медленно смахивала пыль с каждого кокона. Сверху вниз. От середины к краям.

Затем она проверяла, целы ли нити. Пальцы скользили по липкой поверхности, и каждый раз руки дергались — на ощупь паутина слишком сильно напоминала натянутую холодную кожу. Ее губы сухо смыкались и размыкались, проговаривая одни и те же слова:

«Доброе утро. Я здесь. Все хорошо».

Иногда, сидя за столом в пустом доме, Герда переставала слушаться собственного тела. Ее кисти начинали мелко и часто трястись, и эта противная дрожь зарождалась где-то